Школа Андертейл

*POV F! Sans*

После 14 февраля, и всей этой красно-розовой блевотины, мы ездили с классом за город, где катались на горках. Мы с боссом катались на сноубордах. Я не умел хорошо кататься, поэтому часто падал. При падении колючий снег забивался мне прям под шиворот, перчатки, рукава, и под штаны и сапоги. Умотавшись за день, мы зашли в съемный домик, где переодевались. Я был весь мокрый, и похоже благодаря холоду в домике, я заболел. Вот чего-чего, а болеть я не люблю. Наверное, многие могут такое сказать о себе, но мне это особенно не нравится: лежишь в постели, температуришь, тебе не позволяют есть то, что хочется, и не подпускают к компьютеру. И как меня угораздило? Подумаешь, в не очень теплом помещении переоделся, бывали ситуации и похуже… Сколько истерик было у матери по этому поводу! Не понимаю я взрослых. Непременно нужно так орать на больного человека? Это что, входит в обязательную программу лечения? Возможно, меня следовало отругать, но не пилить постоянно, как это делала моя мама. Да еще и Папса отчитала, что не уследил. А он, между прочим, первым понял, что я заболел, каждый день писал смс, спрашивал, как я себя чувствую, беспокоился. Папайрус опять куда-то пропал со своей рок-группой на небольшое время. В скором времени, я выздоровел, но в школу мне можно было только на следующей неделе (ибо карантин). Дома было скучно, сообщений и звонков от Папса давно не было, поэтому, я решил прогуляться по парку. Я неторопливо шёл, созерцая, как весна вступает в силу, и все кругом оживает. И шёл я по слякоти. Вот чем я не люблю весну. Медленно, но верно я изучал каждую улочку, прогуливаясь не спеша. Я прокатился на чертовом колесе. Сверху наш город кажется совсем грязно-белым, словно наш город большая грязная простыня. Хотя уже март, скоро уже середина месяца — пора бы снегу начать таять. Но мне всегда нравилась зима, есть в ней что-то такое… светлое. Какое это необыкновенное время года, особенно хорошо видно по вечерам: белый светящийся снег на земле и черное небо с россыпью звезд. Помню, когда я был маленький, лет пяти-шести, то носил белые валенки. Бродишь в них по сугробам, а потом выходишь на дорожку, и валенки светятся от снежинок. Так красиво. Весь этот снег, кое-где ещё чистый, напоминали мне тот блеск в глазах Папса, когда он приехал из Америки. Я даже проронил слезу, осознав, как мне его не хватает. Что-то я прям тряпкой становлюсь. Смахнув слёзы, я заторопился домой. Вернувшись домой, я сразу сел играть. Не знаю, может, таким образом я пытаюсь закрыться от мира? С мамой опять поругался из-за этого. Ну что ее не устраивает? Учусь относительно хорошо, не курю, не пью, просто хочу немного свободы, чтобы видеться с друзьями. Как можно настолько не доверять собственному сыну? Кучу непринятых вызовов от Папса в мобильнике я увидел только в понедельник, уже в школе. Он интересовался, как у меня прошел выходной, а я не отвечал. Учителя не любят, когда мы пользуемся телефонами в школе, так что я засунул трубку куда подальше, пока не отобрали. В обеденный перерыв я общался с друзьям и попросту забыл позвонить Папсу. Надо было сделать это сразу, как только увидел непринятые вызовы, но в голове все совсем перепуталось. Опять сам себе могилу рою. Такое ощущение, что сижу я на кладбище с лопатой, и каждая моя промашка — один взмах этим сельскохозяйственным инструментом. И гроб уже готов. А на могильной плите будет надпись: «Он вывел Папайруса из себя бесчисленное количество раз. Так пусть же земля ему будет пухом. И пусть никто не повторит ошибок Санса Андреевича»… Нет, слишком длинно. «Тут лежит Санс, закопавший сам себя, чтобы его не убил Папайрус». Да, так лучше. Последним был урок Сэма, так что я спокойно набрал номер Папайруса, зная, что учитель не сдаст меня директору. Первое, что я услышал, было: — Я жду у школы, бегом вышел! И трубку бросил. Вот же блин блинский! Я попрощался с Азриелем и быстрее молнии рванулся к выходу, подозревая, что каждая секунда промедления сокращает мои шансы на жизнь. У входа стоял Папайрус, прислонившись к крутому черно-красному мотоциклу. Черная кожаная куртка, джинсы с этой странной обувью на платформе с заклепками, в руках шлем в тон мотику. Самая нижняя сережка в левом ухе соединена ниткой (на ней черные бусинки разного размера) с пирсингом в губе. На лице выражение «Подойди — убью». Но выхода у меня нет, как обычно… Либо смерть от его взгляда, либо от рук. По мне — так руки лучше. Я подошел. Парень смерил меня убийственным взглядом, но убивать прямо здесь не стал. Вместо этого сунул мне в руки зеленый шлем и сказал, чтобы я садился на мотоцикл позади него. Не успели мы двинуться с места, как из школы вышел Сэм, держа в руках мои вещи, которые я второпях забыл в классе. Как только я свою голову там не забыл! Куртку надел, а про сумку с учебниками даже не вспомнил. Я замахал Сэму рукой, и тот пошел к нам. Я двинулся было навстречу, но Папайрус схватил меня за одежду так, что я бы наверняка остался без рукава, если б попробовал сделать хоть шаг. — Вот, — сказал Сэм, протягивая мою сумку. — Совсем голову потерял, да, Санс? Не успел я ответить, как взгляды парней встретились, после чего началось что-то очень странное. Сэм, не говоря ни слова, просто врезал Папайрусу по лицу. У того тут же показалась кровь (пирсинг поранил губу и оцарапал кожу на щеке), но парень ничего не сказал, словно получил оплеуху заслуженно. Сэм все так же молча развернулся и пошел обратно в школу, не обращая внимание на потрясенные взгляды всех, кто был во дворе. — Это что такое было? — спросил я, но Папайрус не ответил. Надел на голову шлем, положил мои руки себе на талию, и мы сорвались с места. Пришлось прижаться к нему всем телом — я впервые ехал на мотоцикле, да еще так быстро. Что произошло между Папайрусом и Сэмом? Откуда они знают друг друга? Пы.Сы.- Сэм, это их учитель по иностранному языку, который был добр ко всем ученикам.