Тем, кто сводит с ума

      Я решил вести дневник. Иначе не смогу держать мысли, запоминать события и давать им правильную оценку. Мысль эту подсказал мне , как ни странно, мой бывший однокорытник Валентин Придд. Он сказал, что в Лаик это помогало ему сосредоточиться и начать мыслить под другим углом. - Если вы понимаете, о чем я, герцог Окделл, - добавил он, и по его лицу было непонятно, шутит он или же говорит серьезно. Впрочем, я решил взять на вооружение его метод и записывать то, что кажется мне особенно важным. Дома, в Надоре я не посмел бы и думать об этом. Матушка все равно нашла бы мои записи, посчитала бы это греховным и заперла в часовне молить Создателя о прощении. Итак, я открыл свою тетрадь, купленную накануне, и сделал первую запись: 3 день Весенних Скал, 398г к. С. Завтра день святого Фабиана. Надеюсь. Меня выберет кто-нибудь из Людей Чести, но после предупреждения кансилльера о словах Дорака на Совете Меча я боюсь, что мне уготована дорога обратно в Надор. Следующая дата в моем дневнике через полторы недели. 13 день Весенних Скал, 398г к. С. За эти дни произошло слишком много всего, чтобы изложить в двух строчках, однако я постараюсь. Долго писать не могу – рука еще болит. Перед Фабиановым днем крыса вновь появилась в моей комнате, и я решил загадать, что если расправлюсь с нахальным зверьком, то Талиг вновь станет Талигойей. Но крыса цапнула меня за руку и сбежала в свою нору. Но это еще пустяки по сравнению с тем, что произошло на другой день. Нас построили в шеренгу у Фабиановой колонны, и началось само действо, о котором нам рассказывал капитан Арамона. Нас выбирали Лучшие Люди Олларии. Я зря надеялся на Людей Чести – никто не пошел против Дорака. Ги Ариго выбрал Эдварда Феншо, а цивильный комендант – моего врага, Эстебана Колиньяра. Первого в выпуске. Я не удивлюсь, если узнаю, что это был приказ того же Дорака. Я остался бы среди тех, кого не выбрал никто, если бы не герцог Алва. Он назвал мое имя, едва пробила полуденная пушка. К тому времени рука так болела, что я плохо соображал от боли. Меня лихорадило, глаза слезились. Хотелось лечь и не вставать. Я помню, как поднялся по лестнице на Галерею под взглядами Людей Чести и Лучших Людей, как принес клятву. Ему, исчадию Заката, убийце моего отца. Я был уверен, что матушка и эр Август проклянут меня за это. Но в тот день у меня просто не было выбора. На следующее утро монсеньор (он потребовал, чтобы я называл его так) сказал, что обязанностей у меня нет, и не будет. А еще поинтересовался, не принадлежу ли я к почтенному племени сов. Я хотел сказать, что у меня болела всю ночь рука, и из-за этого я заснул лишь под утро, но не стал жаловаться. Это недостойно Повелителя Скал. О том, что у меня болит рука, он сам догадался. Потребовал показать ему ранку и сказать, что со мной случилось. Узнав о крысе, поморщился, упомянул, что у Арамоны все крысы ядовитые и велел терпеть и не дергаться. Как он лечил меня, я помню смутно. Очнулся я в своей кровати на второй день. И еще дня три пролежал в постели. Лишь сегодня врач позволил мне вставать, и то из-за того, что вечером будет бал во дворце, куда все лучшие люди должны прийти со своими оруженосцами. Рука все еще болит, а мне пора одеваться. Вот только одна мысль не дает покоя – зачем Ворон назвал мое имя. Но мне не суждено этого узнать. На другой день рука разболелась еще сильнее, так что впечатления о бале я записал аж через два дня. 15 день Весенних Скал Дворец был великолепен, но я не успел рассмотреть его, как следует. Пришлось идти за монсеньором, который видел всю красоту его уже много раз и не стал задерживаться из-за меня. Я был уверен, что придворные будут вовсю обсуждать поступок Рокэ Алвы и его выбор в Фабианов день. И не ошибся. Оного господина Ворон пообещал спустить в лестницы. И, хоть это недостойно, я в тот момент был горд за монсеньора. Не каждый так легко воспринимает людскую молву. Я бы так не смог. Её Величество казалась мне хрупкой и беззащитной. Она глядела на меня своими бездонными глазами и говорила нежно и кротко. Ворон привел меня прямо в ее будуар, где и вручил алую ройю. Камень казался каплей крови на шее королевы. Потом был бал, небольшой разговор с господином кансилльером. Эр Август предупредил меня, чтобы я был осторожен и опасался Ворона. А также о том что теперь Эстебан, который остался в столице, будет мстить. Он сам мечтал занять место при особе Первого маршала. Долго нам поговорить не удалось, потому что, по словам графа, во дворце слишком много чужих ушей. Мыслей слишком много, они сумбурны, и даже дневник не поможет мне в них разобраться. 21 день Весенних Скал, 398 г к. С. Монсеньор начал учить меня фехтованию. Он чаще смеется, спрашивая, не в лесу ли я рос, и кто меня учил держать шпагу. Но иногда в синих глазах загорается огонек любопытства. Когда я спросил его, он ответил, что ему интересно, научусь ли я сносно фехтовать. И что тогда он возьмется учить Моро играть на гитаре. И вот тогда я, сам от себя не ожидая, сказал: - Не надо Моро. Научите лучше меня. Он удивился и даже приподнял левую бровь – должно бы ему показалась забавной сама мысль о том, что я буду играть на кэналлийском инструменте. - Извольте, юноша. Может, с гитарой у вас пойдёт легче, чем со шпагой. Теперь, оглядываясь назад, я думаю, что в это время у меня и начали складываться строчки этой песни, которую я впоследствии посвящу монсеньору. Но тогда я лишь перебирал гитарные струны и что-то напевал себе под нос. Чем вызвал одобрительную улыбку у Алвы. - Всяко, к гитаре у вас куда больше способностей, чем к благородному оружию. Но тут проблема в том, что играть на гитаре вас не учили ранее. А вот со шпагой вас приходится переучивать, что гораздо сложнее. Запомните это, юноша, впоследствии пригодится. Так и шло время. Иногда я готов был заплакать от язвительных замечаний и хлестких насмешек монсеньора, а иногда… Я готов был отдать все, что у меня есть, лишь бы слышать его бархатный голос, видеть его улыбку. Устав от бесцельных драм, Скучая бесцветным днём, Я был так наивно прям, Надумав сыграть с огнём. Отдав многоцветье тем Осеннему блеску глаз, Я думал о том зачем, Зачем Бог придумал вас... Тех, кто сводит с ума без улыбок и слов, Стоя рядом и глядя в окна небес, Кто вливает дурман без вина и цветов, Отравляя без яда хрупких принцесс. 24 День Весенних Волн Я оказался в таверне «Острая шпора» со своим кузеном. Мне были интересны петушиные бои. Но едва прошел первый раунд, как в «Острую шпору" ввалились Эстебан со своими приятелями. Я попросил Наля забрать мой выигрыш и поспешил к выходу. Если юные «навозники» будут насмешничать, а они явно будут, то придется терпеть это. Связываться с ними опасно, как сказал эр Август. Но то, что произошло по дороге домой, оказалось куда более опасным. На меня напали возле монастыря святого Франциска, их было трое. Нанял ли этих бродяг кто-нибудь, или же это были простые грабители, польстившиеся на одинокого путника – я не знаю. Но если бы не выстрелы неизвестного всадника, мне пришлось бы туго. Возможно, меня бы уже не было в живых. К тем троим присоединилось еще двое, против пятерых я бы не выстоял никогда. И сейчас я думаю, что так стрелять в полной темноте мог лишь один человек – герцог Алва. Но откуда бы он узнал, где я и каким путем пойду? Невероятно. Самому монсеньору я не решился сказать о происшествии, а он тоже промолчал. Так и осталась эта история уравнением со всеми неизвестными. 12 день Весенних Молний Реджинальд снова пригласил меня поужинать. Я не стал отказываться. Наль – отличный человек и к тому же мой родственник. А то происшествие лишь научило меня не ходить в одиночку по ночной столице. Но сейчас-то не ночь – всего шесть часов вечера. Надо же было случиться, что в таверне снова появились Эстебан и его дружки. И удивительнее всего то, что маркиз Сабве предложил мне сыграть в кости. Дома матушка считала игру грехом, ей вторил отец Маттео. И,как я теперь понимаю, они были правы. Наль отговаривал меня, как мог, но мною овладел азарт. А Эстебан плутовал вовсю, и, дав мне выиграть пару раз, обыграл меня подчистую. Деньги – те, что были у меня, я спустил в два счета. И надеясь отыграться, поставил на кон фамильный перстень. Надо ли говорить, что карас Дома Скал перекочевал к «навознику» вместе с Баловником. Бедный мой конь! Алва заметил пропажу коня на следующий день. И тогда же – отсутствие кольца на моей руке. Я сначала был оскорблен тем, что пришлось носить одно из его колец, но он сказал, что это – приказ. И взял меня к баронессе Капуль-Гизайль, где в тот вечер шла игра в тонто. И в выигрыше был комендант, граф Килеан. Тот самый, у которого служил оруженосцем мой злейший враг. Не зря говорили, что Алва знает «кошачье слово». Я следил за игрой и могу с уверенностью сказать, что монсеньор не плутовал. Или же делал это настолько незаметно, что ничего не уловил не только я, но и другие зрители, которых в тот вечер было предостаточно. Он выиграл – ставки были высокими, и перстень эра Людвига перекочевал к Ворону. Огромный бриллиант – а ведь эр Август говорил, что Люди Чести бедствуют. Не похоже, чтобы этот холёный надменный господин бедствовал и прозябал в нищете, как жители Надора. Он попробовал договориться о выкупе – Рокэ ответил, что удача не продается. Но после согласился обменять его бриллиант на мой карас. Так фамильный перстень вернулся ко мне, а вместе с ним и Баловник. Алва разрешил оставить моего коня, как память о доме, но заметил, что тот дурно выезжен и плохо реагирует на шум улиц. И у меня появилась Сона – сестра Моро. Я очень быстро понял, что она – добрая и покладистая, а еще – прекрасно обучена. Но о Баловнике не забывал и часто проведывал его в конюшне. 24 день Весенних Молний. Мне очень плохо. Монсеньор приказал мне ехать к прекрасной баронессе, но я не могу заставить себя отправиться в дом к Капуль-Гизайлям. Впрочем, все по порядку. Через несколько дней после возвращения моего караса Наль снова пригласил меня на ужин. Я почему-то опасался, что мы с ним снова нарвемся на компанию Эстебана – и не ошибся. Впоследствии кузен убеждал меня, что «навозники» следили за мной. А я сам не знал и не знаю, что думать. Хотя теперь уже не важно. Эти наглецы стали издеваться надо мной, говоря о какой-то картине. Я бы не придал их словам особого значения, но накануне в гостях у эра Августа узнал о том, как погиб старший брат Валентина Придда, Юстиниан. Так что мне стали понятны все намеки. Я вскочил и изо всех сил дал в нос ухмыляющемуся Эстебану. Эр Рокэ знает толк не только в фехтовании – он и без шпаги может справиться с противником. Но вот откуда он знал, обучая меня этому удару, что он впоследствии мне пригодится? Да еще так скоро? А затем я вызвал их всех. Семерых. О секундантах я в тот момент и не подумал. И лишь упросил Наля не рассказывать никому о дуэли. Ночью мне не спалось, хотя надо было как следует отдохнуть перед поединком. Я мысленно прощался со всеми, кто мне дорог. На столе лежали письма – одно для дяди Эйвона, другое – для эра Рокэ. Мне было безумно жаль себя, умирать из-за глупости в семнадцать лет, что может быть страшнее? Но пути назад не было. А против семерых не выстоял бы и сам Алва. Я пришел в Ноху пешком. Надел свой старый колет – почему-то не хотелось умирать не в родовых цветах Дома Скал. Обменявшись «любезностями», мы с Эстебаном выхватили шпаги. Остальные стояли, готовые вмешаться в стычку по первому сигналу своего предводителя. И тут раздался знакомый голос: - Господа, вас слишком мало. То, что произошло в следующий момент, мне напомнило жуткий вихрь. Из семерых трое получили раны, а один был убит. Да, Эстебан Колиньяр умер от удара шпагой в горло. Я смотрел, как кровь заливает камни Нохи, и думал о том, что на его месте мог бы быть я. Если бы монсеньор не примчался ко мне. Откуда он узнал о дуэли? Прочел письма? Он лишь приказал мне садиться на Моро, и мы помчались прочь от старого аббатства. Барон Констанс Капуль-Гизайль несколько часов назад отправился домой, а я все еще не нашел в себе силы выполнить приказ монсеньора и отправиться к баронессе. Вместо этого я взял гитару, к которой не прикасался несколько дней. Сюрпризы осенних дней - Кровь носом, а дождь стеной... Дворами, что потемней, Я просто иду домой. И в переплетеньи жил Ответ не могу найти: Зачем же Господь ссудил Стоять на моём пути... Тем, кто сводит с ума без объятий и снов, Кто играючи сносит голову с плеч, Тем, кому ерунда потрясенье основ, Кто не ждёт и не просит спичек и свеч. 20 день Весенних Скал 399 г к. С. Я не прикасался к этому дневнику уже почти год. И решил возобновить его лишь для того, чтобы коротко изложить все события, что произошли за эти месяцы. Война в Варасте сделала невозможное – она помогла мне понять кто на самом деле монсеньор. Я понял, что эр Август лгал – эр Рокэ не исчадие Заката и не потомок Леворукого. Хотя и хвастался его покровительством. Он – такой же человек, на чью долю выпала огромная ответственность. За людей, за армию. За Талиг.И он сделал то, что казалось немыслимым – победил армию противника, превосходящую талигойскую во много раз. Победа далась непростой ценой. Но она была – и было награждение Проэмперадора, и старинный меч в его руках. И четыре солнца в небе. Было покушение на меня, раненый Моро, спешный отъезд в Надор и возвращение, похожее на бегство. И октавианская ночь, о которой знали братья Ариго, граф Килеан и Её Величество. И бойня, которую остановил внезапно вернувшийся монсеньор. А потом – приглашение от кансилльера и кольцо с ядом. – Ричард Окделл, – Август был бледен как полотно, – я вижу, ты все понял. Убить Ворона предстоит тебе. Если ты, конечно, на это решишься. Ты – единственный Человек Чести, кто находится с ним рядом. Ты и Катарина Ариго, но он ничего не ест и не пьет в ее присутствии, а кинжал в женских руках не более чем игрушка… Я тогда понимал, что таится за этими словами. И взял кольцо, моля Ушедших, чтобы граф Штанцлер ни о чем не догадался. В своей комнате я долго рассматривал перстень. Если нажать красную молнию, то откроется тайник, где лежат две крупинки. Затем достал свою тетрадь. Взял гитару – этот инструмент Алва подарил мне незадолго до семерной дуэли. И дописал последний куплет. Качаясь в цепях моста, Смеясь на руинах стен, В надежде на чудеса, Я вновь получил в замен Бессонницы лёгкий люфт, Угар воспалённых глаз, Однако же я люблю, По правде сказать, лишь вас... Тех кто сводит с ума, не касаясь души, Растворяясь в дожде, за собой не маня, Кто уходит впотьмах не видимым, не слышим, Оставляя лишь тень в свете злом фонаря. Камин ярко горел. Весенние вечера были прохладными. Я еще раз перечитал строчки, написанные в тетради, затем – песню, слова которой я записывал туда же. И швырнул в огонь. Я уже все решил для себя. И узнал о линии – не от монсеньора, от Эмиля Савиньяка. Когда стал спрашивать у Алвы, он лишь пожал плечами - А что вы хотели, юноша? Об этом в Талиге знали все, кроме вас. И ваш драгоценный эр Август – в том числе. И постучал в дверь, что была украшена причудливым узором завитушек. - Войдите, юноша, - раздался из кабинета голос Рокэ. Я положил на стол перстень. - Это вам. А еще – я хочу вам спеть. Вы часто пели мне, теперь настал мой черед.       Эта песня стала признанием. И я не возражал, когда прохладные пальцы, украшенные перстнями, коснулись моей щеки, а губы встретились с губами. Завтра будет дуэль, пистолетный выстрел и визит Дорака. А послезавтра – отъезд на войну в Фельп. Но пока у нас впереди целая ночь, чтобы сказать друг другу то, что не увидели страницы дневника, сгоревшего в камине в комнате особняка на улице Мимоз.