Пыль из чашки

Есть вещи, которые не ждешь узнать из новостей. Ханамия не смотрел телевизор и информационными лентами не интересовался — они иногда попадались на глаза, если происходило что-то экстраординарное, о чем кричали так, что невозможно было не услышать. Цунами, накрывшее острова в Таиланде. Взрыв на атомной станции. Крушение самолета, следовавшего рейсом Токио — Лос-Анджелес. Он даже не сразу понял, что происходит. Самолеты падают, случается. Как правило, если тебя на борту этого самолета нет, происшествие не имеет к тебе отношения. Что кольнуло его в тот момент? Слово «Лос-Анджелес»? Свежая, еще не успевшая остыть тоска? Он услышал новость с большого экрана в торговом центре. И, наверное, минут пятнадцать еще бродил по коридорам меж сияющих стеклянных витрин, слишком недогадливый, несообразительный для человека, чей айкью превышает сто шестьдесят. Он мог бы оправдать себя тем, что голова его была занята другим. А потом информация о крушении и другое из его головы слились воедино. Домой Ханамия примчался бледный, с трясущимися руками, едва не забыл разуться, полез в компьютер, не сняв куртку. Ему было очень, очень страшно. Такой страх, от которого потом полагается отряхнуться, вжавшись остывающим лбом в монитор, выдохнуть, может быть, прошептать: «Нет, не он…» Пойти на кухню, заварить чай. Набрать знакомый номер, сказать в трубку с нервным смешком: «У нас тут самолет упал, я подумал, это твой». Услышать в ответ улыбчивое: «Разочарован?» Фыркнуть: «Разумеется! Ты все еще топчешь эту землю!» Но не смотреть в экран немигающим взглядом, медленно осознавая, что страх оказался не напрасен. Разумеется, сначала ничего не было известно. Четыреста пассажиров… обнаружены тела… сколько-то выживших… из них в тяжелом состоянии… Список погибших — с каждым часом все больше. Список пропавших без вести — все меньше. Горячая линия для родных и знакомых. Имя Киеши Теппея появилось в списке погибших через десять часов после крушения. Все эти десять часов Ханамия не отходил от компьютера, обновляя и обновляя ленту новостей. Когда имя появилось в списке, он не почувствовал ничего. У него было странное ощущение, как будто он не живой человек, но актер, играющий в фильме. Он должен выдать определенный спектр эмоциональных реакций, но на самом деле ничего не чувствует. Может быть, кроме того, что затекла спина и болит шея. Он хотел закрыть вкладку с новостями, но вместо этого почему-то выключил компьютер. Просто нажал на кнопку, и экран погас, и ровный гул стих. В комнате наступила непроглядная темнота — на улице царила ночь. Ханамия смотрел в черный экран. Они виделись с Киеши позавчера. Ханамия пришел к нему домой, поздоровался с бабушкой и дедушкой, и бабушка сказала: «Здравствуй, Макото-кун», и предложила чаю. Он пил чай. Киеши смотрел на него поверх низенького столика смеющимися глазами. Он радовался, Ханамия знал. Отъезду, перспективе пожить в Штатах, тому, что его вылечат. «А еще ты меня ждать будешь», — сказал Киеши позже, когда они были вдвоем в спальне, и он водил губами по шее Ханамии, на которой остывал пот. «Еще чего», — фыркнул Ханамия, и Киеши рассмеялся. «А что ты думаешь делать? Забыть меня?» Ханамия не ответил на это, потому что один ответ давать не хотелось, а второй был такой дурацкой ложью, что развеселил бы Киеши еще больше. Потом, когда Ханамия уходил, и они прощались — в спальне, потому что в прихожей так проститься бы не смогли, — Киеши прошептал: «Я не останусь там, не думай. Я вернусь». И Ханамия, который ни мгновения не считал, что Киеши может остаться в Штатах, неожиданно ощутил облегчение. Кажется, даже выдохнул. А в прихожей Киеши все же не удержался и облапил его еще раз, и они поцеловались, и целовались, пока не снесли случайно стойку для зонтиков. «Что там такое, Теттян?» — спросила бабушка из кухни, и Киеши, фыркая, ответил: «Ничего, бабушка, все в порядке». У Ханамии было чувство, что если он сейчас выйдет из дома, поедет к Киеши, войдет в его дом, в его спальню, он найдет Киеши там. Мирно спящим. Странно, как это вообще возможно — позавчера ты видел человека, а сегодня смотришь на его имя в списке погибших. Так ведь не бывает. Внезапно острой иглой пронизала мысль, что это ошибка. Или совпадение. В самолете был кто-то другой с таким же именем. Киеши никуда не улетел. Или это вовсе не его самолет, и плевать, что Ханамия знал номер рейса, время вылета, и утром, когда Киеши улетал, сидел на сайте аэропорта и смотрел в онлайн-табло. По памяти Ханамия набрал телефон горячей линии. Позже он лежал в кровати и смотрел в потолок. Осознания не было. В голове царила странная, непривычная муть. Его всегда такой ясный, острый ум отказал ему. На краю сознания царапалось что-то обиженное — он узнал из новостей, такие вещи не узнают из новостей, они же были близки… Потом он вспоминал — но никто ведь не догадывался. Друзья Киеши просто не знали. Бабушка и дедушка — считали его приятелем. И сам Киеши тоже не знал. Наверное. Близки. Что такое близки? Как они были близки? Что испытывал к нему Киеши, кроме вполне очевидного влечения? Сознание сбоило, память тоже. Никаких взаимных признаний они не делали — это было бы смешно. Но к концу — к позавчера — Киеши знал, что Ханамия будет его ждать, а Ханамия знал, что Киеши вернется к нему. И вот тогда, именно в этот момент, Ханамия понял, что все еще ждет. И сразу за этим осознанием пришло следующее: ждать больше некого. Первое чувство, что он испытал, было недоумение. Он даже прошептал, глядя в потолок: — Как так? Потом он почувствовал странную, какую-то даже противоестественную радость. Он не испытывает боли! С ним все в порядке! Выходит, он не был влюблен в Киеши. Просто у них был классный секс, но теперь, когда Киеши нет, он найдет кого-то еще, с кем можно потрахаться… И его скрутило. Внутри и буквально — он перекатился на бок, сжался, подтянув ноги к груди. Больно-больно-больно… Внутри было так больно, как будто он наелся стекла или будто кто-то раз за разом вонзает нож ему в живот. Боль когтистым чудовищем рвала ему грудную клетку, схватила и стиснула легкие, пережала горло. Он перекатился на живот, встал на колени, уткнувшись лбом в подушку. Он задыхался. Перед сомкнутыми веками пронеслась стремительная раскадровка, как показывают в кино в последние мгновения жизни героя: новость по телевизору, та же новость, но подробнее — с экрана монитора, картинка с разбившимся самолетом, имя Киеши в списках погибших, звонок, голос оператора: «Киеши Теппей, восемнадцать лет, старшая школа Сейрин…» Ханамия закусил край подушки. Словно со стороны он слышал собственное дыхание, переходящее в судорожные всхлипы. — Теппей… — выдавил он из себя. — Теппей… Он никогда не называл Киеши по имени даже мысленно. Сейчас это и вовсе не имело смысла. Не надеется же он вызвать Киеши таким образом к жизни? Хлопнула дверь второй спальни, но Ханамия почти не обратил на это внимания. Он продолжал грызть подушку и твердить, как заведенный, имя Киеши. К горлу подкатывал вой. Нечеловеческий, звериный. Дай ему волю — и это приговор. Тебе, тому, кого ты оплакиваешь. Ханамия не мог. Он не должен. Выть, плакать. — Нет… — услышал он свой голос. — Нет… Дверь вдруг открылась, на пол лег прямоугольник света, и на одно восхитительное мгновение в изрезанном стеклом сознании Ханамии мелькнула бредовая идея, что это Киеши. — Макото? — раздался встревоженный голос мамы. — Макото, что случилось? Она быстро вошла, прикрыла дверь, залезла к нему на кровать. — Макото? Плохой сон? Ты что, плачешь? Она обняла его за плечи, силой оторвала от подушки, уложила его голову к себе на колени. — Что такое, милый? Ну что ты… Это сон, это просто сон… — Это не сон, — прохрипел Ханамия. — Это действительно было. — Он обнял ее колени и уткнулся в них лицом. — Это случилось. Это окончательно. — Что случилось? — она укачивала его, обняв за плечи. — Что окончательно? Расскажи мне, милый. Все будет хорошо… Тогда он и заплакал. Рядом была его мать, и это сразу будто делало его на десять лет младше, возвращало в тот возраст, когда можно рыдать и когда после слез тебе становится легче. Он знал, что легче не станет. И все же он рыдал, уткнувшись лицом в ее колени, вцепившись скрюченными пальцами в ткань ее пижамных штанов. Рыдал, слушая ее взволнованный голос, чувствуя ее пальцы у себя в волосах. И он знал — не головой, а особым внеразумным знанием, таким, будто он сам, много, много старше, присел в этот момент рядом с кроватью и шепнул себе об этом на ухо, что он сейчас оплакивает самое страшное в своей жизни горе — не потому, что ничего страшнее уже не будет, но потому, что ничего страшнее не было. *** Разумеется, ни на какие похороны Ханамия не собирался. Дружная команда Сейрин решит, что он пришел троллить, и нужно будет держать марку. А он был не в состоянии. Еще меньше ему хотелось видеть мертвое тело. Одна только мысль вызывала содрогание. Нет уж. Никаких похорон. Тем не менее, через два дня, в предзакатный час, он стоял перед домом Киеши и смотрел на его деда, который медленно, как-то невыносимо осторожно выходил на крыльцо. До этого Ханамия видел его раза три, не больше; старику было под восемьдесят, и он казался удивительным бодрячком. Сейчас он выглядел так, будто ему было под сто: абсолютно седая трясущаяся голова, болезненно хрупкие движения. Ханамия не мог отвести взгляда от его волос. Неужели можно так поседеть за пару дней? — Макото-кун, — проговорил дед, завидев его. Кажется, даже обрадовался, будто бы ожил, засуетился. — Проходи, проходи! — и заспешил к калитке, явно собираясь открыть ее перед Ханамией. Ханамия, разумеется, открыл сам и вошел. Бабушка сидела на кухне — тоже постаревшая, поседевшая, маленькая и хрупкая. Она бледно улыбнулась, увидев Ханамию, спросила: — Будешь чай, Макото-кун? Ханамия хотел отказаться, но они оба смотрели на него со странной, противоестественной какой-то надеждой. До него дошло: они хотят поговорить. О Киеши. О своем Теттяне. Они разрежут его, выпрошат и красиво разложат его внутренности, чтобы унять собственную боль. Он — жертва на алтаре Киеши. Он попался. Он не может уйти. И он остался. Тела в доме, к счастью, не было — его оставили в морге. Старики не говорили прямо, но Ханамия понял — труп оказался чудовищно обезображен, даже зубов не было для опознания. Опознали Киеши по коленному суставу — левому. В этом месте Ханамия едва не начал смеяться. Старики выжали из него все — тот максимум, что он мог дать, не говоря правды, но и не соврав. Про первый матч и травму. Про второй матч и травму — уже моральную и свою. Про то, как в итоге они «стали друзьями» — именно так Ханамия и сказал. Чем больше он говорил, тем сильнее ощущал, как страшно и больно жжет его правда. Старикам он рассказать не мог, матери — тоже. Старики просто не поймут, мать… не осудит, конечно, и не выгонит из дома, но обращаться будет как со слегка больным. Не нарочно. Просто не сможет по-другому. Может быть, именно поэтому, когда старики сказали про ночное бдение и про то, что придут «друзья Теттяна», Ханамия согласился остаться. Они пришли. Часам к девяти, всем составом славной баскетбольной команды Сейрин. Ханамия торчал в кухне, делая вид, что помогает бабушке заваривать чай, и в щель приоткрытой двери смотрел, как они проходят в комнату, где не было тела, но стояла большая фотография — он сам бросил на нее лишь один быстрый взгляд и больше смотреть не мог, — как вручают деду конверты и расставляют что-то по комнате. Кагами втащил Зимний Кубок и поставил его рядом с фотографией. Ханамия зажмурился. — Возьми поднос, Теттян, — бабушка сунула ему в руки поднос — и вдруг замерла, а лицо ее искривилось, сморщилось. Ханамия только и успел, что опустить поднос на стол и обхватить ее за плечи: она затряслась в его руках, и он вдруг подумал, что, наверное, она плачет впервые с той минуты, как узнала, что ее внук погиб. Через пять минут он входил в комнату с подносом в руках, а бабушка шла за ним следом, уже не плачущая. В комнате разговаривали — сначала они явно пытались говорить негромко, но что Кагами, что Хьюга, что Айда к тихому разговору были неспособны. Они все замолчали, едва только Ханамия вошел. Кагами открыл рот. Хьюга сделал шаг в его сторону, но тут Айда вытянула руку. — Привет, Ханамия-кун, — сказала она. Потом подошла, сжала руки бабушки в своих. А он прошел в комнату и расставил чашки. На него смотрели — он чувствовал, как сверлят его взглядами одиннадцати пар глаз. Но никто ничего не сказал, а на взгляды ему было плевать. По жизни, и особенно — сейчас. Они просидели примерно час. Сначала разговор не клеился, потом потихоньку пошел. Вспоминали Киеши — все подряд. Про основание баскетбольного клуба и про тапочки. Про то, как по-дурацки он вел себя перед первой игрой после возвращения, и про вопли с крыши. Ханамия молчал, слушал и понимал, что облегчения нет и не будет. Не только у него — у них тоже. Слишком рано. Слишком внезапно. Без предупреждения. Неправильно. Через час старики ушли спать, наказав никому не расходиться. Их обоих шатало — то ли от усталости, то ли от горя, а скорее, от всего разом. Бабушка обводила их взглядом, всех и каждого, и Ханамии казалось, что в каждом, в каждом из них она пытается узнать своего внука. Но никто не годился. Ни ростом, ни улыбкой, ни голосом… ничем. Никто из них не был Киеши Теппеем и не мог его заменить. Когда они ушли, все взоры снова обратились на Ханамию. Хьюга сказал хрипло: — Говори. — О чем? — медленно спросил Ханамия. Хьюга сузил глаза, но тут снова вмешалась Айда: — Нет, Хьюга-кун, ты говори. Он вскинул на нее изумленный взгляд. — О чем? — Ну, а о чем ты хотел, чтобы говорил Ханамия-кун? — она дернула плечом. — Почему он здесь. Вот и расскажи для начала, почему ты здесь. Лицо Хьюги болезненно исказилось. Несколько мгновений он молчал. Потом заговорил: — Мы столкнулись в коридоре школы. Я смотрел в телефон и не видел, куда иду… И так каждый из них рассказал, почему он здесь. — Мы оказались в одном классе. Я спросил: «Ты же Киеши Теппей, Железное Сердце»?.. — Он пришел в мой класс и спросил, согласна ли я стать менеджером баскетбольной команды… — Я бросал мячи в спортзале, когда услышал за спиной голос… — Он пришел на тренировку и вызвал меня играть один на один… — Я вышел на игру на последних минутах, когда наша команда проигрывала. Я искал слабое место, куда можно ударить, и увидел, что центровой бережет левую ногу… Потом этот центровой выйдет на второй матч, и когда его изобьют до крови, встанет, раскинет руки и заявит, что он здесь, чтобы защищать свою команду. Потом он скажет: «Ты отличный игрок, Ханамия… давай сыграем еще раз!» Потом они встретятся в торговом центре, возле кафе, на автобусной остановке, возле школы Сейрин, возле школы Кирисаки Дайичи. «Ты всегда преследуешь своих жертв, Ханамия?» «Ты упорно ходишь за мной, Киеши, у тебя стокгольмский синдром?» Матч с Тоо. Матч с Йосен. «Отправлю цветы Мурасакибаре, он доделал то, что я не смог». «Тебя это бесит, да, Ханамия?» Можно рассмеяться. Можно фыркнуть: «Ну вот еще». Можно сказать: «Да, очень». И в ответ на внимательный взгляд Киеши — потянуться к его губам. Потом будет бешеная дрочка в туалете спорткомплекса. Минет в раздевалке после матча с Кайджо. Первый вечер в гостях у Киеши на следующий день после матча с Ракузан. И первый настоящий секс — на его футоне, зажимая друг другу рты. И так далее — пока Киеши не улетит в Америку. У берегов которой его самолет рухнет в океан. Ханамия закончил свой рассказ в полной, звонкой, абсолютной тишине. Он думал, что будет плакать, но голос ни разу не сорвался, и глаза были сухи. Он поднял взгляд. Все смотрели на него, все до единого. Его до глубины души потрясло, как они смотрели. Во взглядах не было недоверия, не было тревожного ожидания подлости. Ужас, скорбь, боль, сочувствие — вот что было. Айда плакала. Под его взглядом она поспешно вытерла слезы и сказала, бледно улыбаясь и шмыгая носом: — Ты говорил дольше всех. — Извините, — сухо отозвался Ханамия. Она странно дернулась в его сторону, будто хотела коснуться, но не решилась. Потом они допивали чай и тихонько переговаривались. Айда бродила по комнате. Ханамия следил за ней. Она нашла губную гармошку, повертела ее в руках, положила на место. Потом подошла к нему — он сидел в кресле, — опустилась на подлокотник. Он смотрел на нее. — Пойдешь на кремацию? Ханамия качнул головой. Она вздохнула. — Я тоже. Слушай, — она обернулась на Хьюгу, и тот, повинуясь ее взгляду, встал и подошел к ним, — я подумала… может, пойдем куда-нибудь втроем? Посидим? — Сейчас? — уточнил Ханамия. Она кивнула. Ханамия смотрел на Хьюгу — у того было бледное, осунувшееся, заострившееся лицо, словно он, подобно дедушке и бабушке Киеши, тоже разом постарел на пару десятков лет. Красные прожилки в глазах. Глубокие тени. Ханамия поднялся из кресла — все тело затекло и отказывалось слушаться — и мимолетно подумал, а как выглядит он сам. Он не спал уже третью ночь и знал, что не уснет и в эту. Он мог бы пойти сейчас домой — и сидеть в квартире один, или пойти в школу и там делать вид, что с ним все в порядке, или… Или побыть рядом с людьми, которые увидели его без кожи и которым он мог больше никогда не лгать. — Хорошо, — сказал он, — пойдем. Они ушли после того, как проснулись старики. Долго прощались с ними; потом Хьюга и Айда долго прощались со своей командой. Потом они шли втроем по просыпающимся улицам, и Ханамия вяло думал — где они посидят, все ночные места уже закрыты, а дневные еще не открылись… Они нашли какой-то бар, куда их почему-то пустили, не спросив документов, заказали кофе и сели за крошечный столик в углу. Здесь почти никого не было, кроме последних вялых пьяниц. — Говори дальше, — сказала Айда после полных десяти минут молчания. — Я все рассказал, — ответил Ханамия. Она покачала головой. — Ты не рассказал, как тебе больно. Он усмехнулся. — А ты знаешь толк в пытках, Айда. — Она знает, — подтвердил Хьюга с таким видом, будто только что вышел из ступора. — Она в этом деле мастер. Есть чему поучиться. Айда стукнула его по руке. Ханамия фыркнул и откинулся на спинку стула, вытягивая ноги. Все тело его болело, будто избитое, но потихоньку у него начало появляться ощущение, будто из него вытягивают ядовитые иглы. — Я буду иметь в виду, — сказал он почти весело. Они расстались спустя три часа: через два часа их выгнали из бара, потому что он закрывался, и еще час они бродили по улицам якобы в поисках станции метро, с которой было бы удобно ехать всем троим. Ханамия потом решительно не мог вспомнить, о чем они говорили — помнил только, что очень, очень много смеялись, до икоты, до спазмов в животе, до слез. На прощание Айда порывисто обняла его. Домой Ханамия приехал почти счастливый. А когда он лег в кровать, из глаз полились слезы. Сами по себе, внезапные, как летний ливень. Он не вспоминал Киеши в этот момент. Они просто потекли. Так он и заснул. *** Они стали друзьями. Это было странно. Хотя бы, например, потому что они ведь должны были винить Ханамию в смерти Киеши. Если бы не травма, Киеши бы не полетел в Америку. И не погиб бы. Но когда он высказал это Айде, она посмотрела на него дикими глазами. — Даже мысли такой не было. — А теперь? — уточнил Ханамия. Она фыркнула. — Что-то ты не выглядишь особенно виноватым… Ханамия пожал плечами. Чувство вины не сделало бы его боль сильнее или слабее. Может быть, поэтому он никакой вины не ощущал. Для нее просто не было места. Они начали встречаться втроем. Ходили в кафе, гуляли по улицам, валялись в парках под зацветающими вишнями. Обсуждали планы на поступление и на третий год школы. Хьюга и Айда решительно были настроены на то, чтобы взять сначала Интерхай, а потом Зимний Кубок. Ханамия глумился. — Для начала вы продуете, а потом пролетите с университетом, потому что вместо того чтобы готовиться к поступлению, будете готовиться к матчам. — Ты-то, надо полагать, будешь учиться? — ядовито интересовалась Айда, на что Ханамия отвечал невозмутимо: — Нет, я и так умный. — А у твоего клуба какие планы? — спросила его однажды Айда, когда они расстались с Хьюгой и шли вдвоем к ее дому. Ханамия передернул плечами. — Снижу нагрузку третьегодкам, усилю младшим. — И добавил после паузы то, что сначала говорить не собирался — но с ней почему-то захотелось поделиться: — Я останусь тренером, но играть не буду. Она метнула на него удивленный взгляд. — Почему? — Смысла нет, — ответил он. Взгляд у Рико сделался недоумевающий, потом в нем мелькнуло понимание — и она тут же отвела глаза. Ханамия вспомнил эту искру понимания, когда пару недель спустя они встретились втроём, и Хьюга вдруг предложил пойти покидать мяч. От весны почти ничего не осталось, лето вступало в свои права, но жары еще не было. Ханамия почти не двигался в последнее время: работы в школе резко прибавилось, и надо было демонстрировать не только успеваемость, но и отличную внеклассную работу. Поэтому он согласился. Хотя Хьюга был ему, конечно, не соперник. Он заставил Ханамию попотеть, но больше своим упорством. Когда они закончили, совсем выдохшись, Ханамия сказал: — Вы все заразились у вашей мелочи из Тейко. Упорство, стремление и все такое. — Мы тебя обыграли, — напомнил Хьюга — он стоял, уперевшись руками в колени, и пытался отдышаться. — И кстати, мы всегда такие были, и до Куроко. — И между прочим, — заметила Айда, не дав Ханамии ответить, — это вполне коррелирует с твоими словами. — Это с какими же? — удивился Ханамия. — Ну, про гениев и посредственность, — невозмутимо ответила она. — Если на выходе все равно мусор, значит, гений и посредственность равны, значит, посредственность может ровно то же самое, что гений. На пару секунд Ханамия даже утратил дар речи. Это было восхитительно — с каким уверенным, упертым, наглым даже видом она гнала эту чушь. — Он, — обретя дар речи, Ханамия ткнул пальцем в Хьюгу, — никогда не будет бросать как Мидорима. Да даже как Мибучи не будет! — Почему же, бросил, — возразила Айда, и Хьюга якобы застенчиво поправил очки. — Один раз! — Ханамия даже головой замотал. — Да брось, Айда, ты сама знаешь, что физические возможности роляют! — Он вытянул руку. — Если ладонь маленькая, попробуй повтори… Он осекся. Из Айды и Хьюги будто разом выпустили воздух — лица у них синхронно вытянулись и побледнели. Ханамия вдруг сообразил, что они ни разу не вспоминали Киеши с того утра после ночного бдения, не считая эпизода, когда он обсуждал с Айдой свою потенциальную вину. Они, не сговариваясь, оставили эту тему, и периодически Ханамия как будто даже забывал о том, что случилось. Киеши не было — но так ведь и должно было быть, он же уехал. Тряхнув головой, Айда стиснула челюсти, шагнула к нему, взяла его под руку. Второй рукой уцепилась за Хьюгу и повела их обоих прочь с площадки. — Дело было не только в размере ладони, — заговорила она. — У Мурасакибары ведь тоже не маленькие ладони, но он никогда не пытался повторить то, что делал… — она набрала в грудь воздуха и будто нырнула: — Теппей. Потому что Теппей специально учился отрабатывать захват одной рукой. Именно такой, чтобы мяч держать. Отец его тренировал, — она хмыкнула. — Кидал булыжники, а Теппей ловил… — Резюмируя, — сказал Ханамия, — главное — не размер, а умение пользоваться. — Так о чем я и говорю с самого начала… — горячо согласилась Айда. Потом до нее дошло, и она с силой пихнула Ханамию локтем. — Ну тебя нафиг, любой серьезный разговор сведешь к ерунде! — Что ты меня бьешь! — Ханамия увернулся от второго удара и показал ей язык. — Кто тебя учил так локтями работать? Приходи ко мне на тренировку, покажу, как надо. — Не надо, — поморщился Хьюга. — Вот только этого умения ей не хватало. С тех пор они начали играть один на один регулярно — раз в неделю, по пятницам. Айда вбрасывала мяч и садилась на скамейку вести счет, а они носились по площадке, пока ноги и руки не начинали требовательно ныть. У них даже появился ритуал: Ханамия предлагал фору, Хьюга отказывался, после чего, как правило, проигрывал или, в лучшем случае, выводил счет на ничью, а Ханамия над ним издевался. Хьюга злился, иногда так и уходил сердитый, но через неделю возвращался. Через месяц таких развлечений Ханамия понял, что ему мало, и вернулся на позицию разыгрывающего в команде — тем более, приличного разыгрывающего у них так и не образовалось. Правда, когда он упомянул об этом в разговоре с Айдой, у той на мгновение сделался такой самодовольный вид, что Ханамия моментально понял — его развели. — Но ты же любишь баскетбол, — заявила Айда таким тоном, как будто это ее оправдывало. — Ты должен играть! Школа еще не кончилась. — Слушай, — сказал ему Хьюга при следующей встрече, — я знаю, что ты считаешь, что без него тебе нет смысла играть. Но это же не так! Я сыграю с тобой за него! — Тебе не хватает только развевающегося плаща за спиной, — поморщился Ханамия. — Хьюга, откуда столько пафоса? И при чем тут смысл? Я не хочу, понимаешь? Мне даже этот тупой мяч напоминает о нем, — и он пнул подкатившийся под ноги оранжевый мяч. — Мне тоже, — сказал Хьюга. Очки его сурово блестели, и Ханамия вяло подумал, что все очкарики, наверное, владеют каким-то специальным дзюцу. — Только мне вообще все напоминает о нем, — добавил Хьюга совершенно неожиданно. — Улицы, дома, магазины. Школа. Наш зал. Команда. Рико. Ты. — Он передернул плечами и запрокинул голову. — Тут ведь как, Ханамия. Или смириться, или… бросить вообще все. Одним баскетболом не отделаешься. Ты готов бросить вообще все? Ханамия молчал. Хьюга подобрал мяч и кинул ему. — Давай сыграем. В этот день Айда с ними не пошла — она занималась какими-то клубными делами. Они были вдвоем: летние сумерки, баскетбольная площадка, старый мяч. — Вы играли так с ним? — спросил Ханамия, когда они, отдыхая, сидели под сеткой и передавали друг другу бутылку с водой. — Ага, — ответил Хьюга. — Первый раз — когда он уговаривал меня пойти в баскетбольный клуб, — он фыркнул. — На самом деле, игра с тобой очень похожа на игру с ним. — Почему это? — Ханамия повернулся к нему. Ему был виден профиль Хьюги, тонкий и четкий на фоне синеватых сумерек. Очки он поднял на макушку, вытирая пот, да так и не опустил обратно. Ханамии неожиданно подумалось, что Хьюга красивый. — Тяжело, сложно, — Хьюга передернул плечами. — Ощущаешь пропасть. Знаешь, я не очень верю во все это… что терпение и труд все перетрут. Мне никогда не дорасти ни до Мибучи, ни до Мидоримы. Но Киеши уболтал меня на то, чтобы пойти в клуб, хотя моя баскетбольная жизнь казалась мне безнадежной. И мы выиграли Кубок, — он пожал плечами и повернулся к Ханамии. — Наверное, такое возможно только один раз в жизни. — Попробуй еще раз, — пожал плечами Ханамия и усмехнулся. — Вдруг получится? — А вы все-таки сыграли? — спросил вдруг Хьюга. — Как он хотел? — Да не хотел он, — раздраженно отозвался Ханамия. Воспоминания о чертовом матче, о той проклятой фразе, накатили болезненной волной, словно все это было вчера, и снова захотелось — догнать, схватить, наорать, ударить… только некого, вот в чем дело. — Мы играли… пару раз. Холодно было. Первый раз они играли просто так, а во второй — на то, кто будет сверху. Ханамия выиграл — но он до сих пор не был уверен, что Киеши не поддался. — О чем ты думаешь? — спросил вдруг Хьюга, и, повернувшись, Ханамия увидел, что тот смотрит на него в упор, придвинувшись очень близко. — У тебя лицо… красивое. Ханамия не ответил. Секунд пять они смотрели друг друга. Потом синхронно качнулись вперед. Позже, дома, в спальне Ханамии, когда Хьюга судорожно стонал ему в ухо и двигался, резко и сильно, так правильно, что это даже пугало, Ханамия никак не мог отделаться от мучительной раздвоенности своих ощущений. Ему было очень хорошо — он не занимался сексом несколько месяцев, а Хьюга трахался именно так, как ему было нужно, — и одновременно он чувствовал, что оба они делают не то, что хотят, а то, что должны. То ли пытаются таким образом забыть Киеши, то ли, наоборот, удержать его. Им не удалось ни то, ни другое. Им было хорошо вместе — играть в баскетбол и трахаться, но чем дальше, тем сложнее им становилось общаться. Когда-то Ханамия думал, что ему сложно общаться с Киеши — но они, как ни странно, понимали друг друга, а вот с Хьюгой у них никакого понимания не получалось. Хьюга был слишком правильным, и Ханамия не мог не реагировать на этот его недостаток. Хотя главным недостатком Хьюги было, конечно, то, что он не был Киеши Теппеем. Ханамия подозревал, что это и его главный недостаток тоже. Так что сначала они перестали трахаться и играть в баскетбол, а потом и общаться. Айда видела это, но ничего не говорила и не делала — она была умной девочкой и понимала, что эту лодку не склеить. К тому времени учебный год перевалил за середину. Кирисаки Дайичи вышли на Зимний Кубок, но в первом же матче встретились с Тоо и проиграли. Не то чтобы Ханамия не ждал чего-то подобного. Вскоре после этого матча он заявил матери, что хочет учиться в Штатах. Она не удивилась, как не удивились Айда, Сето и Имаеши, которым Ханамия рассказал о своем решении. — Ты только не повтори его подвиг, пожалуйста, — криво улыбаясь, сказала Айда. Ханамия отзеркалил ее улыбку. — Я же легче. Она рассмеялась. Потом заплакала. В годовщину смерти Киеши Ханамия сделал то, чего делать не собирался: пришел в гости к его старикам. Он не заходил к ним год: даже Айда и Хьюга не напоминали ему о Киеши так сильно, как этот дом, — так что даже не был уверен, живы ли они до сих пор. Год без внука вполне мог подкосить их окончательно. Они были живы. И даже выглядели лучше, чем Ханамия помнил. Обрадовались ему, усадили за стол, рассказали, как их тут не забывают друзья Теттяна — и Хьюга заходит, и милая девочка Рико, и Изуки… Ханамия думал, что, наверное, ему должно быть стыдно — но он этого не умел. Да и другом Киеши не был. После чая бабушка завела его в гостиную. Вид у нее был таинственный и хитрый, словно она замыслила сюрприз, и Ханамия последовал за ней, потому что ему вдруг показалось, что старушка тронулась умом. Когда он увидел то, что она хотела ему показать, он утвердился в своем мнении. Это был семейный алтарь с фотографией Киеши в центре, и в этом не было бы ничего удивительного, если бы рядом с фотографией не стояла урна. Заметив его взгляд, старушка улыбнулась. — Муж говорит, нужно похоронить его… а я не могу. Послушай, мальчик, — она ухватилась за его руку. — Я не чувствую, что его не стало. Какие тут похороны? Мой Теттян жив, — она снова улыбнулась, светло и безумно, а Ханамия содрогнулся. Словно почувствовав это, она отпустила его. — Прости, я понимаю, ты думаешь, бабушка сошла с ума. Я оставлю тебя здесь, посиди с ним… может, ты поймёшь, о чем я. И она вышла, а Ханамия остался один на один со смотрящим на него с портрета Киеши. Тоска подкатила к горлу, но Ханамия не пустил ее — подавил усилием воли, откатил назад. Он не пытался больше убедить себя, что Киеши был для него не более чем удачным партнером в постели — он был влюблен в Киеши, любил его, но какое это теперь имело значение? Не подыхать же ему остаток своих дней только оттого, что его первая школьная любовь не дожила до своего восемнадцатилетия. — Сука… — прошептал Ханамия, чувствуя, что справиться с собой все же не в силах. Подошёл вплотную к алтарю, на мгновение прижался лбом к фотографии. Потом на глаза снова попалась урна. Он взял ее в руки. Интересно, как Киеши-сан ухитряется не верить, что ее внук мертв, когда в одном с ней доме живет урна с его прахом? Для Ханамии это было бы вечным напоминанием. Пожалуй, он бы даже не отказался от такого. Слишком уж регулярно он забывал, что Киеши больше нет — и слишком больно было всякий раз вспоминать об этом заново. Ханамию вдруг окатило ужасной мыслью, а не затем ли он едет в Штаты, что где-то в глубине души, втайне от самого себя, питает безумную надежду. Руки сами собой стиснули бока урны. Минут двадцать спустя он попрощался с бабушкой и дедом Киеши и покинул их дом. Несколько месяцев спустя он распрощался с Японией и улетел в Штаты. *** Все было хорошо. Ханамия учился, жил в кампусе в одной комнате с тишайшим китайцем, обзавелся друзьями, тусовался на вечеринках, купался в океане. Он почти оборвал связи с прошлой жизнью, сначала перестав общаться с Имаеши, а потом — с Сето. Из Японии ему звонила только мама — и еще Айда. В первый раз она позвонила через неделю после отлета. — Знаешь, что тут случилось? — спросила она, блестя глазами, после приветствий. — Из дома Киеши исчезла урна с прахом! — Такое ощущение, что это тебя радует, — заметил Ханамия, внимательно на нее глядя. Айда передернула плечами. — Не то чтобы. Но, мне кажется, бабушка стала как-то… поспокойнее. А то мне казалось, что она с ума сходит с этой урной дурацкой. И чего они ее не похоронили? Они поговорили о стариках еще немного, потом поговорили про Киеши, потом переключились на что-то еще, а после того, как Айда распрощалась и отключилась, Ханамия вдруг понял, что говорить — и думать — о Киеши ему больше не больно. Они стали созваниваться регулярно. Айда пересказывала новости, а он расписывал ей прелести жизни в Штатах и пытался добиться от нее, куда она собирается поступать. Айда отмахивалась со словами, что пока она намерена поработать у отца, а там видно будет. Ханамия возмущался. Айда фыркала. — Ну, не всем же быть умниками, — говорила она. — Не валяй дурака! — морщился Ханамия. — У тебя отличная голова, способности к анализу выше средних! Поступай куда-нибудь. — Ага, — Айда морщилась в ответ, будто передразнивая его. — Поступай, отучись и сделай блестящую карьеру бизнес-аналитика в какой-нибудь корпорации. А хотя о чем это я! Поработай пару лет, выйди замуж, сядь дома, — она скорчила рожу, и Ханамия рассмеялся. — Это не для тебя, — сказал он. — Это все не для меня, — ответила она. Летом Ханамия домой не поехал. Половину каникул отработал с бойскаутами — и решил, что это первый и последний раз в его жизни, когда он связался с детьми. На вторую половину каникул он снял домик на побережье, потратив на это все заработанные деньги и еще немного заняв у матери. А потом приехала Айда. Вообще-то они должны были приехать с Хьюгой, чему Ханамия не то чтобы очень радовался, но за пару недель Рико предупредила, что прилетит одна. Ханамия выдохнул. Сказал ей, что они замечательно проведут время: молодежи, снимающей пляжные домики, по соседству хватало, вечерами на берегу устраивались дискотеки, а еще здесь были отличные волны, можно взять инструктора по серфингу… Айда слушала вполуха — она была странно рассеянна, будто думала о чем-то серьезном. Ханамия расспрашивать не стал. Захочет — расскажет сама. Встречать ее в аэропорт он приехал на байке. Чудовищный выпендреж, Ханамия отдавал себе в этом отчет, но прав на вождение машины у него еще не было. У Айды, когда она увидела байк, стало очень странное выражение лица. — Это как-то не в твоем духе, — заметила она, оглаживая нагретое солнцем сиденье и руль. — Это средство передвижения, — сказал Ханамия. — Садись и молчи. Она фыркнула и села сзади, обняв его за талию. На время поездки и потом, пока он показывал ей дом, пляж, знакомил с соседями, она даже отвлеклась от своих мыслей. Восхищенно глазела по сторонам, потом не выдержала: — Какое все… огромное! — Ага, — кивнул Ханамия. — Впечатляет? Она вдруг посмотрела на него очень внимательно. — Ты ведь не вернешься? — Нет, — ответил он быстрее, чем успел подумать, и тут же понял, что это правда. Он не собирался возвращаться. В Японии не осталось ничего, за чем бы он хотел вернуться. Когда его жизнь успела так страшно рассыпаться? У него же были планы. У него были друзья, связи, то, что он собирался пронести с собой во взрослую жизнь. И вот из-за одного человека, который должен был стать проходным эпизодом, он в корне изменил все, что наметил для себя. Другая страна, другая жизнь… а Япония, место, где он родился, вырос, где был счастлив, где планировал прожить всю жизнь — теперь она вызывает содрогание. Ему там тесно. И не потому что она маленькая и он из нее вырос, но потому что каждая улица, каждый дом, каждое дерево, каждый прохожий — все напоминает ему о Киеши Теппее. Можно уехать на Окинаву или Хоккайдо, но и там будут говорить по-японски, есть дораяки; откуда-нибудь он услышит звуки губной гармошки или увидит, как дети играют в баскетбол. Хьюга был прав — о Киеши напоминал совсем не только баскетбол, но если Хьюга мог смириться, то для Ханамии единственным способом было бросить все. И пусть в Штатах тоже играют на губных гармошках и гоняют в баскетбол, пусть и здесь тоже звучит японская речь — но здесь он не окружен воспоминаниями. Даже Айда, стоящая по щиколотку в морских волнах, красивая и воздушная, с отросшими растрепавшими волосами и заколками в них, в разлетающемся светлом платье, с ее звонкой, девичьей японской речью, не напоминала о Киеши. Здесь, в Штатах, он не стоял, невидимый, огромный и улыбчивый, за ее плечом, как это было там, дома. — Нет, — повторил Ханамия. — Я не вернусь. — Правильно, — сказала Айда совершенно неожиданно. Взяла его за запястье и потянула к себе, понуждая зайти в воду. — А знаешь, Джунпей сделал мне предложение. Первым побуждением было спросить «какое?», но уже в следующее мгновение до него дошло, о чем она. Ханамия выгнул бровь, глядя в залившееся краской лицо Айды. — И ты уже дала ответ? Помедлив, она кивнула. Потом протянула ему левую руку. И снова Ханамия затупил — и сам удивился тому, как медленно думает. Кольцо. Вернее, отсутствие его. — Ты отказалась. Он не спрашивал. Айда кивнула, потом прикусила губу и уставилась на линию горизонта. — Хотя ты его любишь. Она передернула плечами. — Айда… почему ты рассталась с Киеши? Чуть помедлив, она ответила: — По какой-то дурацкой причине, которую он выдумал… подозреваю, дело было в том, что в меня влюбился Хьюга, и Теппей не захотел… нам мешать, — она скривилась так, словно собиралась заплакать. — Знаешь, Теппей очень им дорожил. Хьюгой. Местами больше, чем мной. Я всегда думала, это потому, что они… мальчишки. У мальчишек… у вас больше принято дорожить друзьями, чем девушками. — Что за бред! — фыркнул Ханамия. — Но ты ведь тоже друг. — Ну, значит, есть друзья равнее других, — сердито сказала она. Потом вдруг смешливо фыркнула. — А ты знаешь, мы расстались с Теппеем незадолго до нашего с вами первого матча. И я была на него очень зла, прям вообще. И потом… с одной стороны, конечно, я переживала, он мой друг и полезный член команды… а с другой, злорадствовала. Ну, так. Немножко, — и она с улыбкой посмотрела на Ханамию. — И тебе наверняка еще было стыдно, потому что ты хотела, чтобы с ним случилась какая-нибудь гадость, и вот она случилась, — Ханамия ухмыльнулся. Айда кивнула. — И это тоже. Солнце стремительно закатывалось за горизонт. Волны набегали на берег, закручивая пенные водовороты вокруг щиколоток. — Так почему ты отказала Хьюге? — спросил Ханамия наконец. Он чувствовал, что знает ответ на этот вопрос, но услышать было нужно. Айда качнулась с пятки на носок. — Потому что он… слишком нормальный. Когда я встречалась с Киеши, отец его не одобрял страшно. Терпеть его не мог. Более-менее начал с ним общаться, только когда мы расстались. Он говорил — с этим парнем ты кончишь в какой-нибудь хижине в Африке, где вы будете лечить от оспы рахитичных черных детишек. Благородное дело, но папа не хотел, чтобы я занималась чем-то таким, — она вздохнула. — С Джунпеем… папа тоже делал вид, что не любит его, но Джунпея он… одобрял. Потому что с Джунпеем все бы было правильно — дом, дети, все такое. И я хотела, чтобы все было нормально, вернее, не хотела, но хотела хотеть. Не получилось, — она пожала плечами. — А меня? — спросил Ханамия. — Одобрил бы он меня? — Вряд ли, — она коротко рассмеялась. — Ты бы мог, конечно, прикинуться пай-мальчиком, но папа на такое не ведется. Солнце полностью скрылось, и тут же, словно это было сигналом, на пляже включили музыку. Над головой Рико расцвел цветок фейерверка, и запоздало донесся до них его грохот. Она вздрогнула и обернулась, а Ханамия залип на ее профиль, подсвеченный разноцветными огнями. — Что за праздник? — Тут всегда праздник, — ответил Ханамия. А потом потянул ее к себе. Она не сопротивлялась. Ни когда он поцеловал ее, ни когда, не разрывая поцелуя, подхватил под задницу — она была удивительно легкой, словно вообще ничего не весила, — и вытащил на берег, ни когда полез под платье. Она оказалась удивительно, невероятно, потрясающе отзывчивой. Открытой и жадной. Этим она так сильно, так страшно напоминала Киеши, что у Ханамии не было иного выбора, кроме как влюбиться в нее еще до того, как поцелуй закончился. До дома они дошли кое-как, через каждые два шага останавливались, вцеплялись друг в друга, целовались так, словно дорвались до поцелуев впервые в жизни. В прихожей Ханамия понял, что сила воли оставила его — он хотел ее, хотел трахнуть прямо здесь, и все же он еще помнил, что она — девочка Айда Рико, а не мальчик Киеши Теппей, а девочек не трахают на полу в прихожей… так он думал, пока Рико не уронила его на пол, уселась верхом и одним движением стянула платье через голову. — Резинки в спальне, — выдохнул Ханамия. — Противозачаточные! — рявкнула она в ответ и поцеловала его так, словно хотела выпить душу через рот. Дрожащими пальцами Ханамия расстегнул на ней лифчик, а потом они совместными усилиями раздели его и стянули с нее трусы. Пока она опускалась сверху, постанывая и покусывая губы, он не сводил с нее взгляда. Ее грудь идеально ложилась в ладони. Все ее изгибы ложились идеально, словно кто-то обточил ее, обгладил специально для него. Кто-то… Ханамия положил ладонь ей на бедро, притягивая ближе, надевая ее на себя — и ему показалось, что он видит, как поверх его руки и сквозь нее ложится другая ладонь, шире, крупнее, мощнее. Рико громко застонала, запрокинув голову, и Ханамии померещились блеснувшие в глазах слезы. Он сгреб ее за талию, прижал к себе и рывком перевернулся. И трахал ее, долго, сильно, как умел — как научился у своего первого любовника и единственного возлюбленного, — пока она не начала кричать, раздирая ему спину. Потом, сцеловывая слезы с ее глаз и ощущая, как клокочет в груди не отпустившая его злость, он прошептал, что она никогда больше не будет плакать — во всяком случае, не из-за того мудака, который сначала бросил ее, потом оказался геем, а потом и вовсе сдох. Рассмеявшись сквозь слезы, она сказала, что ничего романтичнее не слышала в своей жизни. Две недели они провели, трахаясь, купаясь в океане, танцуя на ночных вечеринках, снова трахаясь, выпивая, трахаясь… Они попытались научиться кататься на досках, но с этим делом не задалось, зато внимание их обоих привлек инструктор — высокий, широкогрудый, широкоплечий… Им даже сговариваться не пришлось. Назавтра Ханамия ходил по стеночке, а Рико с досадой заявила, что в следующий раз они снимут третьего, который будет больше заинтересован в девушках, чем в парнях. Так они и поступили. На третий раз это была девушка, на четвертый — парочка. Потом они попробовали травку, очень много смеялись, но с сексом не вышло. На следующий день Ханамия заявил, что больше никаких наркотиков в его жизни не будет. Потом Рико улетела, и всю ночь ее перелета Ханамия не спал, обновлял ленту новостей, и ждал, когда она пришлет сообщение. А осенью, в начале учебного года, Рико вернулась. Она решила учиться в Штатах — чтобы стать тренером НБА. — Вдвоем жилье снимать дешевле, — сказал Ханамия, пока они ехали из аэропорта. Рико фыркнула. У него в квартире она долго осматривалась, пока он, отчего-то страшно волнуясь, мастерил сэндвичи на перекус. Когда она скрылась в спальне, Ханамия резко выдохнул, но за ней не пошел. Она вернулась минут через десять, когда он уже доделал сэндвичи и задумчиво смотрел на распускающийся в стеклянном заварочнике чайный цветок. — Так и думала, что ты ее утащил, — сказала Рико сумрачно, усаживаясь на стул. Взяла сэндвич, откусила кусок. — Ммм, вкусно. Не знала, что ты умеешь готовить. — Я научился, чтобы тебе не пришлось, — ответил он, притворяясь невозмутимым. Он все еще ждал ее вердикта. — Я о твоих кулинарных способностях наслышан. Она посмотрела на него недовольным взглядом. Потом вздохнула и отложила сэндвич. — Так зачем ты ее украл, Ханамия? Он откинулся на спинку стула и сложил руки перед собой. — О чем ты думаешь, когда смотришь на нее? Рико содрогнулась. — О том, что там прах Теппея. Ханамия кивнул. — Представь, я думаю о том же. Смотрю на эту чертову чашку с крышкой — и помню, что его нет больше нигде, кроме как в ней. Он не позвонит мне, не войдет в мою дверь, не окликнет на улице, не появится у меня за спиной. Я должен помнить, что он умер, Айда. У меня, прикинь, чертова эйдетическая память, но она не в состоянии вместить тот факт, что он мертв. Парадокс… Она смотрела на него минуту, не меньше. Потом, вздохнув, поднялась, подошла, опустилась рядом на корточки и уткнулась головой ему в бедро. — Так ли нужно помнить, что он умер? — Нужно. Иначе я не смогу жить дальше. Она кивнула, не поднимая головы, будто признавала его право помнить. Потом сказала: — Старики, кажется, не особенно расстроились. Видимо, они решили, что это судьба. И, поднявшись на ноги, взяла Ханамию за руку и потянула за собой. — А еда? — уточил он на всякий случай. — Потом, — ответила она. Пять минут спустя, после жадных поцелуев, судорожного раздевания друг друга, голодной и быстрой прелюдии, в которой никто из них, в сущности, не нуждался, Рико сидела на Ханамии сверху и двигалась быстро и рвано, а он впивался ногтями в ее бедра, не отводя глаз от лица. И осознавал — не умом, а всем существом своим, — что, кажется, все-таки будет счастлив. Год спустя, после совместной жизни в одной квартире, страшных ссор, горячих примирений, совместных поездок, снова ссор, Рождества на двоих, дня рождения Ханамии, когда они сутки не вылезали из постели, и страшной ссоры неделей позже, закончившейся дракой (в ходе которой Ханамия узнал, что у Рико злые кулаки, а у него самого нет никаких проблем с тем, чтобы ударить девушку), уходом Рико, после которого на ее день рождения он страшно напился, разлуки длиной в месяц и снова примирения — Ханамия сделал ей предложение. Он собирался все обставить правильно — все-таки определенные установки, граничащие с идиотизмом, были и у него; но Рико спасла его от этого. В тот самый день, когда он планировал пригласить ее в ресторан, она позвала его на матч. Команда, за которую они болели, проиграла, и пока Рико вопила от ярости и топала ногами, Ханамия поймал ее за запястье, притянул к себе и надел ей кольцо на палец. — Ты выйдешь за меня замуж, — сообщил он, прижав ее к себе и практически крича в ухо. — Мне нравится, как ты злишься, не могу устоять. Она перестала буйствовать — просто застыла, глядя на него широко открытыми глазами. Потом губы ее шевельнулись, и в общем шуме он прочел по ним: «Ты с ума сошел?» Он пожал плечами и спросил, тоже не пытаясь перекричать толпу: «Согласна?» И Рико кивнула. *** Двенадцать лет спустя, после учебы, поисков работы, незапланированной беременности, смены работы, смены места жительства, запланированной беременности, ссор, примирений, секса, совместных отпусков, раздельных командировок, взаимных претензий, случайных интрижек, свинг-вечеринок, пары визитов к семейному психологу, пары визитов к детскому психологу, родительских собраний и семейных поездок к морю — Ханамия стоял на крыльце своего дома и смотрел, как Рико упихивает Джунпея, их младшего сына, в детское кресло на заднем сиденье. — Мы не взяли чашку! — вопил Джунпей. — Мы не взяли чашку! — Что ему надо? — спросил Ханамия после того, как запер дверь и подтащил к багажнику последнюю сумку. Всякий раз, собираясь в путешествие с семьей, он с ностальгией вспоминал те времена, когда они с Рико ездили вдвоем — с одной небольшой сумкой. Теперь, куда бы они ни поехали, они тащили за собой не меньше трех здоровых чемоданов. — Он хотел взять урну, — объяснил Теппей, сидящий рядом. Он, к счастью, уже был вполне в состоянии усесться в машину самостоятельно, и вообще в свои семь лет вел себя настолько рассудительно и серьезно, что Ханамия всерьез сомневался в выборе имени. Хотя выражение лица Хьюги, когда тот, разговаривая с ними по скайпу, спросил: «Так что, его зовут… Ханамия Теппей?» того стоило. «Ханамия Джунпей» тоже хорошо звучало. Рико, правда, не радовала: она так и осталась Айдой. — Он будет скучать, — сказал Джунпей, и огромные глаза его наполнились слезами. Он ужасно походил на самого Ханамию в детстве, только благодаря нежным чертам Рико был еще милее, так что когда эти черные блюдца наливались влагой, хотелось в то же мгновение сделать для него все. Маленький стервец научился этим пользоваться. — Теппей рассказал ему про урну, — пробурчала Рико, закатывая глаза. Теппей сделал вид, что раскаивается — он тоже был та еще зараза. — Джун просил ее поиграть! — Там прах умершего человека, — оборвал разговоры Ханамия и полез за руль. — Он умер, его сожгли, прах ссыпали в урну, все. Он не будет скучать, потому что его нет. Разговор окончен. Джунпей перестал шмыгать носом. — Совсем нет? Нигде нет? — Совсем нигде, — ответил Ханамия. — Так, вода, электричество, утюг? — решила сменить тему Рико. — Все выключено? — Разумеется, — ответил он и завел машину. Они выехали из гаража, и Рико пикнула пультом. — Как это — совсем нигде? — не унимался Джунпей. — А что будет, когда умрешь? — Ничего, — ответил Ханамия. — Поэтому лучше не умирать. Джунпей, кажется, полностью удовлетворился этим ответом, в отличие от Теппея, у которого сделался трагический вид. Щекой Ханамия чувствовал укоризненный взгляд Рико — ну да, ну да, старший сын совсем недавно прошел через осознание страха смерти, нужно быть осторожнее. Он ухмыльнулся и подмигнул жене. — Ты невыносим, — буркнула Рико. Хотя на самом деле она так не считала — это он точно знал. Они собирались отвезти детей в их первое большое путешествие. До этого самым большим путешествием была часовая поездка к морю, и Рико потребовала целого брейншторма на тему, а стоит ли тащить двух детей, одному из которых едва исполнилось четыре, за шесть часов езды, с ночевкой в кемпинге. Ханамия заявил, что не стоит и лучше полететь на Гавайи. Там отели, детская анимация, воспитатели, можно вообще на пару недель забыть, что у них есть дети. — Отпуск! — яростно заявила Рико. — Я хочу провести отпуск с детьми, а не делая вид, что их у меня нет! Ее можно было понять — с ее работой она проводила дома меньше времени, чем среднестатистический японский салариман. Самой популярной в их доме была шутка про Ханамию-домохозяйку — шутка, которую не рисковал повторить никто из их друзей. Это дозволялось только Рико. Впрочем, кемпинг обещал быть комфортным. Люди не на головах друг у друга, но все же в пределах видимости, цивилизация недалеко и все же не настолько близко, чтобы испортить впечатления от пребывания в лесу. А звери там, наверное, дрессированные, додумывал Ханамия. И сначала все шло как полагается — настоящая американская семья (неважно, что японская, это Америка, а в Америке все — американцы) в большой семейной машине, дурацкая детская передача по радио с дурацкими песенками, которым непременно надо подпевать, остановки примерно каждые сорок минут — в туалет, попить, нет, не воды, МакДональдс, хочу хэппи-мил, ой, какая милая собачка! — насмешливый взгляд Рико, когда дети, утомившись то ли от дороги, то ли от самих себя, наконец уснули. — Детоубийство — распространенное и даже одобряемое деяние во многих культурах, — ответил на ее взгляд Ханамия. Рико фыркнула, но когда она заговорила, тон ее был добрым и заботливым: — Устал? — Да, — ответил он. — Это будет адский отдых. Она фыркнула и помотала головой. — Они будут носиться целый день, а потом падать и засыпать, оставляя нам всю ночь. Представляешь, Макото, звезды в небе, шелестящие кроны деревьев… — Комары... — Реппелент и дым костра, — отрезала Рико. — И там есть курсы бойскаутов. Отдадим их туда и забудем об их существовании. Ханамии очень хотелось озвучить то, что напрягало его сильнее всего, на самом деле. Обрывы, дикие животные, маньяки, которые, если верить триллерам, просто населяют леса, возможность пожаров, ядовитые змеи… Он достаточно много знал, чтобы понимать: даже если сложить все эти опасности, шанс, что в давно одомашненном, цивилизованном парке произойдет хоть что-то из перечисленного, крайне невелик. Но еще он знал, что самолеты тоже падают редко. Он не хотел пугать Рико, но еще меньше хотел бояться сам, поэтому открыл рот, чтобы заговорить — и в этот момент Рико, нахмурившись, спросила: — Тебе не кажется, что с мотором что-то не то? Ханамия остановил машину у обочины, как раз когда из-под капота повалили тонкие струйки дыма. Дети, разумеется, сразу же проснулись. — Мы приехали? — сонно спросил Джунпей. — Угу, — буркнул Ханамия. Очень хотелось открыть капот и заглянуть под него — но он ни черта не понимал в машинах, так зачем совершать бессмысленные телодвижения? Вместо этого он полез в телефон, стараясь не смотреть на расстроенное лицо Рико. — Сейчас найдем сервис, нам ее починят, и поедем дальше. А если не починят, то возьмем напрокат. Не делай такое лицо, — сказал он, нажимая на кнопку вызова. Дожидаясь эвакуатора, они вылезли из машины и сошли с дороги. Впереди и внизу расстилался океан — к сожалению, слишком далеко и за слишком пересеченной местностью, чтобы к нему можно было дойти с двумя детьми. — А может, нас отвезут в славный городок на побережье, и мы снимем комнату в отеле и будем каждый день ходить на пляж, — пробормотала Рико, прижимаясь виском к плечу Ханамии. — Возьмем инструктора по серфингу… — И это тоже… В небе над их головами был виден белый след от самолета. Ханамия смотрел на него спокойно и без единой ненужной мысли. Приехал эвакуатор и машина с водителем — для них. Дети снова придремали, прижавшись друг к друг и к Рико, которая сидела с ними сзади. А Ханамия сидел на пассажирском сиденье справа от водителя, и чем дальше они ехали, тем сильнее ощущал странную, подспудную тревогу. Он попытался понять, чем она может быть вызвана? Страхом, что их, например, похитят? Но он позвонил в свой собственный, проверенный сервис, и это они дали ему контакт местного отделения, а оттуда, в свою очередь, предупредили, какой будет номер эвакуатора и сопровождающей машины. С такими вещами Ханамия был осторожен — он доподлинно знал, чем оборачивается человеская беспечность. Его не тревожила ночевка — уж какой-нибудь отель или мотель они найдут, это Штаты, тут такое на каждом шагу. Переживал ли он, что они не попадут в кемпинг вовремя? И тоже нет, он вообще туда не особенно рвался, может, действительно лучше бы на побережье остаться. Тревожило ли его то, что все это его тревожит? Тревожила ли его взрослая жизнь и прилагающаяся к ней ответственность? Ханамия вздохнул и закрыл глаза, а когда открыл их в следующий раз, машины как раз въезжали в ворота под большой красочной вывеской. Еще даже не начинало вечереть. Ханамия устало потер лицо и начал вылезать из машины, и одновременно с ним с другой стороны, с заднего сиденья, выбралась Рико. — То ли будить, то ли не будить, — проговорила она, поднимая взгляд на Ханамию. — Вид у тебя… Она смолкла на полуслове. Ее взгляд, устремленный за спину Ханамии, застыл. Губы дрогнули. Ханамии показалось, будто спину обдало кипятком, а внутренности, наоборот, стиснула невидимая ледяная рука. Но это был не страх. И в лице Рико был не страх. В ее лице было… Он не мог бы дать названия тому, что увидел на ее лице. Но еще до того, как повернуться, он уже знал, кто стоит у него за спиной. Знание его не спасло. Обернувшись, Ханамия на несколько секунд перестал дышать. В первое мгновение ему показалось, что ничего не изменилось. То же спокойное лицо, та же светлая, раздражающая своей благостностью улыбка. Даже стрижка примерно та же. Разве что футболка не розовая. Потом он двинулся к ним, и Ханамия разом увидел все, что поменялось. Похудел, раздался в плечах… несходящий загар на лице… морщины… повзрослел… хромота, сильная… и полное отсутствие какого бы то ни было узнавания в глазах. За спиной раздался странный, задушенный звук, Ханамия обернулся и увидел, что Рико прижимает руки ко рту. — Здравствуйте, — проговорил голос, в котором было знакомо все, кроме того, что Ханамия никогда раньше не слышал, как он говорит на английском. — Чем я могу вам помочь? И Рико заплакала. Полчаса спустя они сидели за длинным деревянным столом. Вид у Киеши был такой, словно его оглушили подушкой по лицу — впрочем, наверное, именно так он себя и ощущал. Вокруг собралась вся мастерская и даже посетители, которым не повезло — или наоборот, очень повезло — именно сейчас сюда забрести. Недавно подошедшие спрашивали, что случилось, и Ханамия слышал, что им отвечают — «у внука старушки Моны нашлась родня». Ханамия рассказал всю историю, пока Рико плакала, и выдохся. Теперь говорила она — не выпуская ладоней Киеши из рук, сбиваясь с английского на японский и ударяясь в слезы на каждом третьем слове. Киеши ее понимал — ему удалось вставить в поток ее слов, что японский он начал вспоминать совсем недавно. Когда его нашли на берегу, он не помнил вообще ничего, кроме разве что как дышать. Он был новорожденным младенцем восемнадцати лет от роду, и его, конечно, полагалось сдать в полицию и социальным службам, но тут вмешалась старушка Мона. Когда-то она рыбачила — здесь все рыбачили, — но с тех пор прошло много лет. Когда-то у старушки Моны были дочь и внук. Но внук пропал, будучи двух лет от роду, и никакие усилия — ни местной полиции, ни федеральных властей, которые подключились, потому что это дело было похоже на какое-то другое, и заподозрили серию, — не дали результатов. Дочь старушки Моны, местная девушка легкого поведения и наркоманка, вскоре покончила с собой. А сама старушка так никогда и не поверила, что ее внук мертв. Шестнадцать лет спустя, когда океан вынес на берег никому не известного парня, который не мог даже говорить, Мона заявила, что это и есть ее внук. Нельзя сказать, что ей поверили на слово и что власти совсем не пытались установить личность неизвестного. Но Киеши Теппея к тому времени в списках пропавших не было. И никого подходящего под описание — тоже. Да и никто всерьез не связал незнакомца с крушением самолета, и Ханамия мог понять, почему. Такие вещи, как известно, не происходят рядом с тобой. А старушка Мона яростно настаивала, что это ее пропавший внук, и даже азиатскость черт объяснила — дочка ее с кем только не крутила, какой-то китаец там точно был. И жители городка, ни один из которых сроду не видел никакого китайца рядом с дочерью Моны, зато все видели ее внука шестнадцать лет назад и знали, что в его чертах не было ни намека на Азию, — все как один заверили местные власти, что именно так все и было. Ханамия непременно посмеялся бы над их идиотизмом, если бы сам не был точно таким же идиотом. Почему он так легко поверил в смерть Киеши? Почему не попытался хотя бы допустить вероятность, что тот мог выжить? Потому что самолеты с любимыми людьми редко падают, но еще реже эти люди выживают, так ведь? Но ничто, ничто в их жизни не было обычно, так почему было не допустить и эту необычность тоже? Почему он столько лет смотрел на чертову урну, которая, как оказалось, не доказывала ничего? Что там, интересно, прах какого-нибудь бедняги, рядом с которым оказалась оторванная нога? У Киеши теперь был протез, крепившийся к культе бедра. Не самый дорогой, не самый лучший протез. В Японии можно сделать лучше. Ханамия вздрогнул, услышав, как это же самое сказала вслух Рико. Она сидела вплотную к нему, и он нашел ее локоть. Сжал. Она вздрогнула, обернулась и несколько мгновений смотрела на него так, будто не могла вспомнить, кто он такой. Ханамия подумал — моя жизнь рушится из-за Киеши Теппея. Снова. *** Примерно сутки спустя они снова были дома. Дети, кажется, совершенно не расстроились — Рико объяснила им, кого они встретили, и это их повергло в состояние бешеного восторга. — Вот! — кричал Джунпей, тыча в Ханамию пальцем. — А ты говорил, что ничего не бывает! А бывает! Оба пацана так прыгали вокруг Киеши, что, наверное, Ханамии стоило бы ревновать — и он бы, возможно, ревновал, если бы мог заставить себя поднять глаза и посмотреть. Но он не мог. — Я не понял, о чем речь, — в мягком голосе звучала улыбка. У Ханамии сжалось горло. В последние сутки это происходило так часто, что он не мог понять, почему до сих пор дышит. Киеши согласился поехать с ними. Старушка Мона скончалась два года назад, а больше его в городке ничего и не держало. Несмотря на то, что вся жизнь, которую он помнил, прошла там, городок удивительным образом не стал для Киеши родным. Так, во всяком случае, говорил он сам. Рико не стерпела — позвонила в Японию прямо оттуда, не дожидаясь возвращения домой, интернета и скайпа. Ханамия на расстоянии слышал, как кричит в трубку Хьюга. Рико тоже кричала, плакала и смеялась, потом сунула трубку Киеши. Потом она звонила своему отцу, Изуки, еще каким-то друзьям. Ханамия все это время сидел все за тем же длинным деревянным столом, одним глазом посматривая, как вьются вокруг Киеши дети. Наверное, он придремал, потому что очнулся в какой-то момент от ощущения, что прислонился к чему-то твердому и теплому. — Мне показалось, что ты сейчас упадешь, — проговорили над головой. Ханамия немедленно отстранился. Боковым зрением он видел линию нижней челюсти и подбородок. Если провести языком от впадины за ухом под челюстью, до подбородка, то Киеши запрокинет голову, и тогда можно припасть ртом к его шее, может быть, даже куснуть… Ханамия с усилием покачал головой. Киеши, кажется, хотел его о чем-то спросить, но Ханамия не стал ждать вопроса — мальчишки как раз пытались залезть под машину, и он решил, что это отличный повод сбежать. Они переночевали в городке, в домике старушки Моны. Киеши и Рико полночи просидели на кухне, а Ханамия ушел спать. У него болела голова и было ощущение, что он никак не может нормально вдохнуть. Рико пришла под утро, окликнула его по имени, но Ханамия не отозвался. На следующий день они поехали домой — теперь впятером. Дома были звонки по скайпу в Японию, вопли, слезы, носящиеся сломя голову дети, которые не вполне понимали, что происходит, но их радовал сам нарушенный порядок существования. Ханамия скрылся на кухне и попытался что-нибудь приготовить, но быстро осознал, что не помнит последовательность действий. Тогда он заказал пиццу и укрылся в своем кабинете. Здесь было тихо и спокойно — детям сюда входить не разрешалось, скайповоплей он не слышал. А еще здесь, воцарившись над всеми прочими предметами, красовалась урна. Ханамия смотрел на нее, не отводя глаз. Она была ложью. Как и вся его жизнь. Он украл эту вещь, чтобы помнить, что Киеши мертв — а Киеши был жив. Он построил свою жизнь на том, что Киеши больше нет, взяв в нее того единственного человека, который, как он верил, потерял столько же. Он назвал именем Киеши своего старшего сына. Все оттого, что он поверил урне с прахом. А не словам старой женщины, которая сказала, что ее Теттян не может быть мертв. Теперь этой старой женщины не было на свете, и ее мужа — тоже. Они не дожили до воскрешения своего внука из мертвых. А ведь могло быть так, что если бы Ханамия допустил безумную вероятность, что Киеши не погиб — он нашел бы его. Он же умный, черт побери. Не так уж далеко океан унес Киеши. Совсем недалеко — в масштабах океана так особенно. Ханамия глубоко вздохнул и попытался почувствовать себя счастливым. Таким же, как Рико. Таким же счастливым, как в то мгновение, когда обернулся и увидел Киеши, когда еще не осознал, насколько это снова ломает его жизнь. Не получалось. Он сидел, не сводя глаз с урны, когда вошла Рико. Ханамия вздрогнул, заметив ее, и только тогда осознал, что воплей из скайпа больше не слышно. — Ты прячешься, — сказала она. Ханамия пожал плечами. — Всех обрадовали? Она кивнула. Потом прикусила губу, как делала всегда, когда была в чем-то не уверена, подошла, присела рядом на корточки. — Знаешь, мне сначала показалось, что я сплю. Я не говорила тебе, но я… часто видела его во сне. Именно его возвращение. Поэтому… — она прерывисто вздохнула и прижалась головой к его колену. — Макото… ты понимаешь, что это чудо? Он закрыл глаза. — Чудо? — у него было ощущение, чтоо он давится словами. — Чудо это было бы, если бы он вернулся через месяц… через полгода или год. Когда еще были живы его дед с бабкой. Когда еще… когда я… когда мы еще не простились с ним окончательно. — Он попытался вдохнуть, но вышел судорожный всхлип. Он сжал руку в кулак, впиваясь ногтями в ладонь. — Раз за разом он является в мою жизнь и корежит ее. Это третий раз, Рико! Третий! Она смотрела на него широко распахнутыми глазами. Она знала его столько лет, и все же поражалась его реакции. Она не понимала. — Я был влюблен в него! — крикнул он ей в лицо. — Неужели ты думаешь, что это далось мне легко? Сначала понять, что со мной не так, потом признать это! Он сломал меня, Рико, как я никогда и никого в жизни не ломал, он вывернул меня наизнанку, а потом сделал счастливым. Он задохнулся и замолчал. Звонкая тишина стояла в комнате. Рико смотрела на него, ему показалось, так, словно видела впервые. — И когда я уже поверил в то, что вот теперь я достиг мира — с собой, с ним, с этой ужасной любовью — он исчез. Навсегда. Оставив меня собирать осколки заново. Теперь — в какую-то новую форму. И я собрал, Рико. Спасибо за это тебе, — он присел рядом и взял ее руки в свои, — я собрал себя заново. Новым человеком, может быть, даже лучше, чем был тот, прежний. Мне даже перестало быть больно. И что происходит потом? — он склонил голову, глядя ей в лицо, и в ее глазах увидел свое отражение — безумный оскал, широко распахнутые глаза. Парня шестнадцати лет, который посреди людного стадиона кричит на своего противника за то, что тот осмелился выиграть. Не только в баскетбол, но об этом знают только они двое — и, может быть, еще мудрая девочка на скамейке. — Он возвращается. Воскресает из мертвых, как долбаный христианский бог, только тот был подобрее, он не заставил тех, кто его любил, ждать четырнадцать лет. Она протянула к нему руки, но Ханамия отстранился — он не хотел ее жалости. — Если бы я мог вернуться в прошлое и изменить одну только вещь, — он скривился, — я бы никогда, никогда не пошел играть в долбаный баскетбол. — А я? — спросила Рико. — А как же я? Он задохнулся. Не от ее слов — нет, от того, как она на него смотрела. В ее глазах был ужас. И только теперь до него дошло, что ужас этот он заметил с того мгновения, как она увидела Киеши. Она была счастлива, смеялась и плакала, много говорила, много кричала — а в глазах ее плескался ужас. Ханамия не мог подобрать слов, чтобы определить его. Потерять мужа, потерять семью — все это было слишком пошло для Рико, она никогда не стала бы мыслить такими категориями. Но она боялась, и он боялся тоже, и страх их был одной природы. Они стояли на пороге конца света. И что бы они ни решили — им в любом случае предстоит с этого момента жить по-другому. — Я люблю тебя, — сказал он ей. В первый раз за всю их жизнь. Не признание, не беспомощная попытка что-то удержать или успокоить. Информация. То, что знал он сам. То, что должна была знать она. И оно никак не противоречило тому факту, что сам вид Киеши раздирал Ханамии сердце. Рико кивнула и качнулась к нему. Губы ее были солеными на вкус. После они лежали на теплом полу, в лучах заходящего солнца, и Рико, подняв руку, рассматривала два кольца на безымянном пальце. Помолвочное и обручальное. Она носила оба. — Ты должен ему рассказать. — Нет. — Макото… — К его отъезду вы были просто друзьями, Рико. Ваши отношения были закончены. А наши — не были. Это стремно — вернуться из царства фей через четырнадцать лет и узнать, что у тебя тут остались незаконченные отношения. Ему это не нужно. — А если он вспомнит? Ханамия досадливо дернул плечом. — Да ни хрена он не вспомнит. Если до сих пор… Рико перебила: — Он вернется в Японию, начнет снова со всеми общаться, вокруг будет то, что он знал полжизни — и он вспомнит, Макото. Расскажи ему. Он потер лицо и наконец повернулся к ней. — Не обещаю. — Хотя бы не «нет», — она фыркнула и начала подниматься. — Ладно, завтра тяжелый день. Консульство и все такое, — она зевнула. — Я в душ и спать. Давно я так много не трепалась. Уложишь детей? — Попрошу Киеши, — мрачно ответил Ханамия. Рико хмыкнула. — Да, у него получится. — Наймем его нянькой? Лицо ее на мгновение жалобно скривилось, и ему стало стыдно за неуместную шутку. — Прости, — сказал он, но она уже скрылась в полумраке коридора. Еще несколько мгновений Ханамия сидел на полу. Потом позвал: — Джунпей! Сын ворвался в комнату через минуту — не так часто отец призывал кого-то из них в кабинет. Ханамия снял с полки урну и протянул ему. — Держи. Она больше не работает. Джун с сомнением посмотрел на подношение, потом принял его и закряхтел от тяжести. — А работала? — Да. А теперь сломалась. — Ясно, — ему действительно было ясно. Сломанная вещь — это просто мусор. С мусором можно поиграть недолго, а потом выбросить. Никто не заругает, если окончательно раздолбаешь то, что взрослые признали мусором. Это малыш Джунпей успел уже усвоить. Теперь стоило бы донести до него, что не все, что выглядит сломанным, сломалось на самом деле. Киеши вошел в кабинет через десять минут после Джунпея. Солнце подсветило волоски на его руках, и Ханамии снова стало трудно дышать. Он подумал, что, наверное, со временем сможет к этому привыкнуть. — Рико сказала, что ты хотел со мной поговорить. Когда Ханамия вошел в спальню, его жена уже спала — но она проснулась, стоило ему завозиться у нее под боком. — Поговорили? — Да. — И ты… — Рассказал ему все от сотворения времен. В конце концов, я косвенно виновен в его смерти. Должен же я был извиниться. Рико повернулась к нему. — Но ты не рассказал ему… — Нет, — ответил Ханамия так мягко, как только мог. — Вспомнит — хорошо. Не вспомнит — значит, ничего не было. — Она открыла было рот, но Ханамия положил ладонь ей на губы. — Хватит перекореживать свою жизнь. Хочу жить в мире, любить жену и детей. И чтобы он тоже жил в мире. — Ты не перестал любить его, — в голос Рико наконец-то прорвалась тоска, которую, он знал, она держала в себе не последние сутки, но последние четырнадцать лет. — Конечности ломать я тоже по-прежнему люблю, — ответил он. — Но могу обойтись. И без него могу. — И без меня… — Могу. Но не хочу, — он уткнулся лбом ей в плечо. — Я решил, Рико. А теперь давай спать. *** Киеши покинул их примерно месяц спустя. К тому моменту он уже привык откликаться на «Теппея» от Рико, «Киеши» — от Ханамии, «дядю Теппея» — от детей. Теппей (теперь он требовал, чтобы его именовали не иначе чем Теппей-младший) и Джунпей даже расстроились, но Рико пообещала им, что они тоже поедут в Японию, только попозже, и они успокоились. Они провожали Киеши вдвоем, оставив детей с няней. Ничего нового, по грустному признанию Киеши, его память ему пока не подкинула, но он успел заново подружиться со всеми своими старыми друзьями, ознакомиться с подробностями собственной биографии, восстановить язык и, кажется, был ко всему готов. Они простились в аэропорту. Киеши улыбался, обнимал их обоих и выглядел совершенно прежним. Как если бы ничего не забывал. Кроме одного эпизода в своей жизни. Ханамия смотрел на Киеши и надеялся, что не пожалеет. Впрочем, ему было не о чем жалеть. Можно напомнить о дружбе, но как напомнить о том, что был влюблен? Рико стояла рядом и держала его за руку. Ханамия видел их отражение в глазах Киеши — счастливая семейная пара. Уже почти уходя, он взял их сцепленные руки в обе свои. Ничего не сказал, просто подержал — а потом развернулся и пошел к выходу. — Надо было отправить его морем, — сказал Ханамия, глядя Киеши вслед. Рико фыркнула. Потом еще раз. А потом расхохоталась в голос. До икоты, до спазмов в животе. До слез. Дома их встретили довольные рожицы детей и виноватое лицо няни-филиппинки. — Мистер Макото, мисс Рико, — она мяла передник в руках. — Они выбросили… — она пощелкала пальцами, вспоминая слово, и Ханамия с Рико переглянулись с синхронными улыбками. — Пыль. Из чашки! — Правильно сделали, — сказал Ханамия. — Она больше не нужна. Няня посмотрела на них с сомнением, но, видимо, не нашла достаточно слов в английском языке, чтобы выразить его, и ушла на кухню. — А урну куда дели? — спросила Рико. Мальчишки переглянулись с таинственным видом и ничего не ответили. Пару дней спустя они узнали, что урна исполняла роль Кубка Огня в игре по «Гарри Поттеру». Рико сказала, что ей стыдно, а Ханамия — что урна сделала блестящую карьеру. Самолет Киеши сел в аэропорту Нариты точно по расписанию.