Анатомия боли

Анатомический атлас лежал в витрине, открытый на развороте с красно-белыми людьми. Мужчина и женщина застыли в небрежных позах: вид спереди, вид сзади. Отсутствие кожи их не беспокоило. Раньше на его месте покоилось факсимильное издание Первого фолио, которое дед раз в месяц переворачивал то на “Зимнюю Сказку” то на “Троила и Крессиду”, но дед умер, и оно отправилось в сейф. Новый владелец - новая любовь. Вацлаву было восемь, он потянулся за “Золотой книгой сказок”, балансируя на табурете, но не достал, – тяжёлый фолиант восемнадцатого века свалился ему на голову с верхней полки, рухнул на пол и открылся именно на этом рисунке. Вацлав забыл о шишке, забыл о сказках и о том, что дед попросил его стереть пыль со столов в магазине. Ему было страшно, он дрожащими пальцами переворачивал плотные жёлтые страницы, лёжа на полу, иногда пиная табурет от нахлынувших чувств. Сначала он быстро долистал до репродуктивной системы, но у девчонок она оказалась не такой интересной, как он думал, а мужскую он видел и так. Лёгкие потрясли его больше, – на картинке они выглядели удивительно живыми и огромными. Он вдыхал и выдыхал, чувствуя, как они работают внутри, прижимал ладонь к груди чтоб почувствовать как бьётся сердце, рассматривал свою настоящую пока ещё руку на свет. Заново открывал свои костяшки, рёбра, ключицы и колени, понимал постепенно, что скелет – это не монстр из страшилок, а сложная, красивая система внутри него, Вацлава Коллера. Когда, через месяц после этого спасателям пришлось автогеном резать сложившийся гармошкой “форд”, чтобы вытащить его из смертельной ловушки, он не плакал, только смотрел на свою безжизненно висящую руку, на белую кость, торчащую из крови, мяса и кожи. Анатомический атлас не соврал. Всё было точно так же, как на картинках. Разные типы ран, ожоги, синяки – художник любовно раскрасил их все. Но он не знал, как выглядит ожог от раскалённого паяльника, прижатого к неаугментированной, уязвимой коже. Как закатываются глаза у человека, которому в нейрохаб воткнули провода и, напрямую взломав нервную систему, выкрутили на полную болевые ощущения. Теперь Вацлав мог бы нарисовать свой атлас. Про анатомию боли. Страха. Надежды. Он не знал, сколько раз терял сознание. Всё его существование свелось к трём точкам: темнота – резкое пробуждение – безумная боль, и снова, по кругу. Ему казалось, что в какой-то момент он обмочился, но пот лил рекой, и невозможно было сказать наверняка, постоянно проваливаясь в… Удар по лицу, перезагрузка, запах горелого мяса и волос там, где жало паяльника вгрызлось в грудь, у самого соска... Его вырвало на бойца Ботковели. Прилетевший в ответ удар снова отправил его в… – Хули ты делаешь? Он сейчас нахуй захлебнётся. Не захлебнулся. Только проглотил горькую слюну. – Что-то твой ёбырь долго ходит. Кто это сказал? И что за ё… Адам. Они говорили про Адама. – У твоей… мамаши, чувак… – каждое слово вылезало изо рта медленно, через боль, но он так надеялся на нокаут! Пусть сломают челюсть, – только б не пустили в лоб пулю. Только не так, только не сейчас! Незаконченные проекты. Разноцветные бумажки над кроватью, - только-только нашёлся повод подтянуть английский. Апгрейды железа в вишлисте. Тот профессор со своей книгой об аугах. Анатомический атлас. Он хотел показать атлас Адаму, если только витрину не расстреляли в упор. Хоть бы не тронули, там слишком редкая гравюра: Разбившийся Икар в объятиях Асклепия на титульном листе. Медицинские знания, спасающие человечество. Икар был похож на Адама, такое совпадение… Сариф, наверное, тоже любил анатомические атласы, - эти красивые стальные руки что он спроектировал, эта имитация мускулов, каждое сочленение, соединение... Вместо крика – сиплый вой. Если б они смеялись глядя, как он дёргается под разрядами шокера, было бы не так страшно. Но они молчали, и в их глазах не было ничего. Обблёваный боец сидел на столе, пытаясь отчистить куртку. На удобном столе, как раз такой высоты чтоб лечь на него грудью, не сгибая колени и не привстав на цыпочки. На столе, где остались борозды от железных пальцев, и, – сбоку, слева – от лезвия Адама. Оно вспороло гладкое дерево от края до края, стон превратился в злой рык. Адам злился на себя, злился от испуга. Потом, отдышавшись, Вацлав попытался убедить его, что было охрененно, прочитал ему целую лекцию о вреде воздержания, о потере контроля над нервными импульсами… Он не придёт. Больше не было сил отгонять эту мысль. Кто-то взвёл курок, и сухой щелчок среди нахлынувшего отчаяния сломал Вацлава. Сразу. Так, как не смогли бы долгие пытки. Он плакал некрасиво, с подвыванием, бормоча севшим голосом извинения, выбалтывая секреты, готовый сдать любого, про кого спросят. Он знал, что никто не спросит, что Ботковели не это нужно. Он понял после “ёбыря”, но всё боролся, выцарапывая себе шанс на выживание. Так же, как раздирал когда-то ногтями и зубами раскалённую обивку сидений “форда”, мешавшую дышать. Дуло пистолета уткнулось в его разбитые губы. Он по привычке открыл рот, расслабил горло, пропуская его. Шарики под крайней плотью, кошачьи шипы, титановая чешуя... гладкий металлический ствол – не самое странное, но Вацлав никогда не снюхал бы столько дорожек, чтоб добровольно взять его в рот. Палач Двали зря схватил его за волосы, зря потратил время, сняв палец со спускового крючка и двигая пистолетом туда-сюда, засовывая глубже, будто мог что-то почувствовать через свою пушку. Когда он понял, что вдруг остался один, в абсолютной тишине, было уже поздно. Нано-лезвие вспороло столешницу второй раз, ударившись об неё на излёте, в веере кровавых брызг. Тяжёлая рука с пистолетом упала Вацлаву на колени, мёртвое тело рухнуло к его ногам. На последней странице Атласа, за оглавлением, китайской тушью был нарисован Азраил с обсидиановым мечом в руке. Слепой, как правосудие, глядящий чёрными провалами вместо глаз. Азраил поднял Вацлава на руки легко, как ребёнка. От него пахло табаком, озоном и кровью, он спрашивал что-то… Как тот спасатель двадцать лет назад. Отбросивший автоген, протянувший руки, чтобы утопающему в огне и дыму мальчику было за что схватиться. И Вацлав схватился.