НЕОТПРАВЛЕННОЕ ПИСЬМО

Мы снова ссоримся. В который раз! И я уже совершенно не понимаю – из-за чего. Точнее, ссоришься только ты, Гарри. Ты сверкаешь своими невероятного цвета глазищами из-за нелепых очков (ну никак за те полтора года, что прошли после окончания войны, Герой не удосужился подкорректировать зрение!) и кричишь мне всякие гадости. Я почти не вслушиваюсь. Я стою, скрестив на груди руки в моем фирменном жесте а-ля «не влезай – убьет!». Из общей массы бессмысленного бреда я выхватываю отдельные «деспот в постели» и «никогда сверху». Черт, может, ты и до этого говорил что-то достойное того, чтобы быть услышанным? Потому что – как ни прискорбно это признавать – но тут ты прав! Действительно – «никогда». Мерлин, а я и не заметил, когда ты подошел так близко! Но сейчас твоя близость не возбуждает, как обычно, а, пожалуй, даже пугает. Хотя меня не так легко испугать. Я вообще не из пугливых, все-таки за спиной – двадцать лет шпионской деятельности, будь она неладна! Взгляд у тебя и впрямь абсолютно жуткий: смесь безысходной тоски, отчаяния и безумия. Я уже видел такой взгляд, когда в первый раз за полгода пришел в себя в больнице Святого Мунго. Помню, я тогда еще очень удивился тому, что ты сидишь у моей постели с красными то ли от бессонницы, то ли от слез глазами... И вот теперь – снова этот взгляд, но на этот раз ты пугаешь меня по-настоящему, потому что внезапно вскидываешь руку и, кажется, собираешься меня ударить. А это будет концом всему, и я не намерен этого допустить. Я перехватываю твою руку в воздухе (вот уж не ожидал от себя такой ловкости – опередить лучшего хогвартского игрока в квиддич!) и произношу как можно спокойнее: – Гарри, ты совсем болен, давай сходим в Мунго... Я знаю, о чем говорю. Я уже почти год встречаюсь с этим ходячим недоразумением, и он упорно отказывается переехать ко мне под предлогом того, что «кричит по ночам, а у меня ответственная работа в лаборатории, поэтому необходимо предоставить мне возможность выспаться хоть три-четыре раза в неделю, а не то я все там взорву к Мордредовой бабушке, и ему, Гарри, выдадут мои бренные останки в спичечном коробке...» Ну почему именно сегодня я не способен сосредоточиться?! Ведь я же неплохой легилимент, черт меня дери! Я могу влезть к нему в голову и внушить этому съехавшему с катушек мальчишке, что взрослых любовников надо слушаться. Ты дергаешься, как будто это я тебя ударил, и отскакиваешь от меня как ошпаренный. Теперь у тебя в глазах только боль (слава Мерлину, ненависти я хотя бы там не вижу), ты как-то странно сникаешь, словно враз постарев на десятки лет, и идешь к двери. Я хочу броситься за тобой, прижать к себе, успокоить. Я хочу поцелуями изгнать из тебя все это безумие, которое грозит отнять тебя у меня, но я не в состоянии сделать и шагу. Я точно приклеен к полу заклятием вечного приклеивания. Я лишь могу смотреть, как ты уходишь. И уже из дверного проема бросаешь в меня: «Видеть тебя больше не желаю, ублюдок слизеринский!» Дверь закрывается, и я остаюсь один... *** Я просыпаюсь в абсолютной темноте от холода и боли, как после Круциатуса недельной давности. Огонь в камине погас, а все мое тело одеревенело – не надо было накануне пить весь имеющийся в доме запас огневиски, а потом – как последний маггловский алкоголик – заваливаться спать прямо в кресле. Сколько времени прошло с тех пор, как ты ушел? Судя по неопрятной щетине на лице – не больше двух-трех дней, а судя по ощущению пустоты внутри меня – вечность... Хорошо, что я хотя бы не должен никого предупреждать о своем отсутствии в лаборатории. Иногда у стойкой репутации нелюдимого одинокого волка, который не в состоянии ни с кем сработаться, есть свои преимущества. * * * Проходит неделя. От тебя по-прежнему нет никаких известий. Я с трудом заставляю себя вернуться к повседневной жизни, хотя спать, например, не получается совсем. Не помогает даже зелье сна без сновидений, потому что им, то есть сновидениям, плевать на то, что зелье сварено бывшим профессором, а ныне просто лучшим зельеваром Британии. Они стали настолько мучительно-реальными, что я просыпаюсь по десять раз за ночь в липком поту и с совершенно неприличным в моем возрасте стояком. На восьмой день я понимаю, что пропал: голова гудит, как будто улей с разбуженными злыми пчелами, все тело ломит, словно меня несколько часов кряду пытали Круциатусом, на еду смотреть противно, на выпивку – невыносимо. Я уже готов послать тебе сову или – что еще лучше – самому вломиться в ненавистный дом на Гриммо, бухнуться в ноги и позорно умолять тебя вернуться. Если бы я был другим человеком! Если бы я не был чертовым Северусом Снейпом! Вместо того чтобы пойти на поводу у моей души, обезумевшей от тоски, одиночества и... да, любви – черт меня дери! – любви к этому паршивцу, я сажусь за стол, достаю чистый лист пергамента и начинаю писать... Я пишу о своей гребаной жизни до Тебя. О Черной метке, в которую я вляпался в восемнадцать лет, сгорая от стыда, злости, обиды на весь свет и особенно на Нее, первую и единственную в моей жизни женщину, которую я по-настоящему любил. Я пишу о моем предательстве, плевать я хотел – вольным оно было или нет! О Волдеморте и Дамблдоре, о том, как я ненавидел их обоих. Одного – за фанатизм и непомерную жестокость, во имя которых он готов был убивать все и всех, другого – за одержимость любовью, ради которой он пожертвовал многими, в том числе и самим Гарри. Я пишу о смерти. Той, что настигла меня в Визжащей хижине от зубов змеи безносого ублюдка. О том, что я принял эту смерть как благословление, потому что не мог больше выносить этого бесконечного вранья (Лорду, Ордену, самому себе), этой ненависти от коллег, учеников и, вероятно, от всего магического мира, и от тебя... От тебя, пожалуй, в большей степени, чем от всего магического мира вместе взятого... Я хотел уйти! Я мечтал о том, что унесу с собой эту тайну, мою постыдную страсть. Я и в страшном сне не мог себе представить, что буду сходить с ума по собственному несовершеннолетнему ученику, да еще сыну ТОГО САМОГО ПОТТЕРА! Я предпочитал умереть, только чтобы никто, включая тебя, не узнал о моей слабости! Поэтому я даже не сопротивлялся Волдеморту, тем более перед самым концом мне удалось взглянуть на тебя, моего Гарри. Я застываю с пером в руке и вспоминаю тот день в Мунго, когда я с трудом открыл глаза и увидел тебя – бледного и заплаканного – у своей постели. Я хотел спросить «почему» и «какого черта», но порванные волдемортовской гадиной связки предательски отказались работать, и я издал странный булькающий звук, а ты неожиданно взял мою руку и со словами: «Тише, Северус, тебе вредно разговаривать», – поднес мои холодные пальцы к своим губам... Северус... С тех пор, как Дамблдор... С тех пор, как Дамблдор заставил меня убить себя, никто не произносил мое имя ТАК. «Снейп» – плевком в лицо от коллег или «С-с-северус-с-с» – змеиное шипение от Лорда. Когда же я успел стать для тебя Северусом и почему ты смотришь на меня, словно... словно... Я трясу головой, отгоняя воспоминания, и продолжаю писать, хотя это становится намного труднее. Я всегда был начисто лишенным сантиментов, холодной и циничной сволочью, а сейчас мне необходимо как воздух сказать тебе о моей любви, а это область, в которой я до сих пор ощущаю себя сопливым первокурсником. Я пишу о том, что последний год был самым наполненным в моей жизни. Я никогда не чувствовал себя таким живым, таким полноценным, таким нормальным. Ты наотрез отказался переехать ко мне, и я принял это как данность и считал минуты до того, как ты вывалишься из моего камина после тренировки по квиддичу, аврорских сборов и еще черт знает каких занятий в вашей Академии. Мы ужинали в этой самой кухне, кажущейся мне в этот миг холодной и неуютной, и, взявшись за руки, поднимались в спальню. Я закрываю глаза, потому что от нахлынувших враз воспоминаний мне становится трудно дышать. Я невольно поглаживаю полированную поверхность стола и представляю твою гладкую мальчишески-юную кожу под моими руками. Как в наш первый раз ты храбро шептал мне на ухо: «Не волнуйся, я тоже хочу этого, возьми меня, Северус!» И у меня совершенно снесло крышу от любви, нежности и желания. Я безумно боялся, что после долгих – слишком, непростительно долгих лет воздержания – я причиню тебе боль. А ты как будто вообще ничего не боялся, даже не дал мне подготовить тебя как следует, и я, конечно же, порвал тебя, а потом, залечив все, что можно было залечить, лежал без сна, терзаемый угрызениями совести. А ты, уснувший было у меня на груди, вдруг начал тихо стонать во сне, а затем и кричать. И я долго не мог тебя разбудить, а когда это все же произошло, ты был весь мокрый от пота и слез. Ты никогда не рассказывал мне о своих кошмарах. Так же, как и я тебе о своих. Во многом они были у нас общими... Я пишу тебе, что помню каждый день, который мы провели вместе. Я никак не смел привыкнуть к твоему присутствию в моей жизни, хотя не мог уже дышать без тебя. И каждый раз удивлялся, почему ты выбрал меня – немолодого, некрасивого мизантропа, хотя вокруг было столько девушек (ну, ладно – это не по твоей части!) и парней (взять того же Лонгботтома, который уже с шестого курса на тебя заглядывался, вызывая у меня приступы мучительной ревности и заставляя вести себя с тобой как законченный... слизеринский ублюдок – так, кажется, ты мне заявил на прощание). Я пишу о том, как жалею, что так и не сказал тебе о своей любви. Я боялся, Гарри, боялся показаться тебе смешным и жалким. Даже в постели, когда мы вместе кончали (а в последние полгода мы всегда кончали вместе), и мой член все еще был в тебе, а отголоски моего оргазма волнами прокатывались по твоему телу, я не мог открыться, кем ты стал для меня! Я так растворился в тебе и наших отношениях, что размяк и потерял тренированную годами бдительность. Я проморгал тот момент, когда все то страшное, что годами копилось в тебе, начало выплескиваться наружу... Ты продолжал кричать во сне каждую ночь. Я давал тебе зелья, но они не очень-то помогали. Однажды после особенно бурного секса у тебя случился магический выброс, чуть не стоивший жизни нам обоим. Наутро мы посмеялись над этим, как ты его назвал «актом сексуального вандализма в одной отдельно взятой спальне» (а я и не догадывался, что ты знаешь такие заумные слова), восстановили полностью разгромленную спальню (предварительно снова устроив в ней легкий беспорядок) и продолжили обустраивать наш маленький персональный рай на двоих, который все больше становился похожим на маггловское чистилище, потому что дальше было только хуже... У тебя начали дрожать руки, ты получал в аврорской школе выговор за выговором. Раз, другой, третий... И вот наконец наступил день, когда ты вдрызг пьяный выпал из камина и, облевав мне половину гостиной, сообщил, что «временно исключен из Высшей школы авроров по причине профнепригодности и в связи с несовместимым для колдовства душевным состоянием». С того дня все покатилось по наклонной: ты часто заявлялся пьяным, скандалил по любому поводу, а в постели постоянно требовал быть сверху. Я отказывался, и ты пулей вылетал из спальни и, как был голый, аппарировал на Гриммо, а я потом, трясясь от страха, что тебя расщепило, долго выкликал в камине Кричера, потому что ты, разумеется, не отзывался. А самое ужасное, что я понимал – это тупик. Из нашей ситуации не было выхода. Я не мог пересилить себя и согласиться на то, чего так хотел ты. И я ни за что не осмелился бы назвать тебе причину, почему я НИКОГДА НЕ БУДУ СНИЗУ!!! Только не тебе! Я весь покрываюсь холодным и липким потом. Память – чтоб ее! – услужливо подкидывает мне воспоминания о кромешной темноте от наброшенной на голову мантии, дикой боли, разрывающей тело, громком топоте четырех пар быстро удаляющихся ног и об их глумливых выкриках: «До скорой, Нюнчик! Было приятно провести с тобой время!» И первое, что я увидел, как только дрожащими руками стащил с головы мантию – ее глаза, полные брезгливой жалости и презрения... Все эти годы я не мог понять и простить самому себе – как я умудрился тогда так подставиться! Многолетняя вражда с Мародерами заставила меня буквально вырастить глаза на спине, и все же я не был готов к нападению! (Кроме того, выпускные экзамены были уже сданы, чемоданы уложены, Хогвартс-экспресс отходил завтра в девять утра, и я мог наконец-то расслабиться.) Скорее всего, они просто воспользовались мантией-невидимкой, а я, вероятно, слишком увлекся мечтами о своей Лили, поэтому прозвучавший словно бы ниоткуда Ступефай, выпущенный сразу из четырех палочек, буквально впечатал меня в стену, и странно, что я еще не потерял сознание. Хотя в тот момент для меня было бы намного лучше его потерять... Они насиловали меня долго, по очереди (наверное, заранее договорились – кто за кем) и, конечно, без смазки. И Ремус Люпин, которого я всегда считал самым нормальным из этой мародерской шайки, возился со мной дольше всех (может, полнолуние приближалось, и в нем уже просыпался зверь). Мне кажется, я несколько раз терял сознание, и тогда один из них приводил меня в чувство Энервейтом, а другой накладывал еще один Ступефай, так – на всякий случай. Я молил бога, чтобы у них хватило фантазии заменить Ступефай на Империо и попробовать заставить меня отсосать им (я довольно неплохо умел сопротивляться Империо и кое-кто из них мог недосчитаться члена – пусть и дорогой для меня ценой!) Я знал, что, если бы не заклятие, превратившее меня в истукана, корчившегося от боли внутри и совершенно неподвижного снаружи, я не дался бы им живым, да и они бы не покинули поле боя без потерь. К тому времени я выучил много разнообразных и страшных заклятий. И я использовал бы их все! И пусть потом меня посадили бы в Азкабан (ну, это при условии, что осталось бы кого сажать)! Как я понимал тебя, Гарри – с твоими кошмарами и криками по ночам! Я тоже очень много лет – до тех пор, пока в моей жизни не появился ты – боялся закрыть глаза, потому что, засыпая, я каждую ночь слышал их сопение и стоны, когда они раз за разом входили в меня, чувствовал запах их спермы, смешанной с запахом моей крови, и видел омерзение в глазах нашедшей меня Лили... Письмо дописано. Я смотрю затуманенным слезами взглядом на пергамент. Я все-таки смог это сделать! Я написал, что люблю тебя, и теперь осталось выполнить только одно. Мои руки предательски дрожат, когда я вынимаю из кармана маленький флакончик с прозрачной жидкостью. Вот и все. Я подхожу к клетке с совой, которую специально купил по такому случаю, и говорю ей, следя, чтобы поняла каждое мое слово: – Отнесешь это письмо лично мистеру Поттеру, на площадь Гриммо 12 через пятнадцать минут после того, как я выпью содержимое этого флакона. Мерлин, как дрожат руки! И чего я тогда так вскинулся, когда на шестом курсе ты назвал меня трусом?! Смелый человек не стал бы медлить, а просто выпил бы залпом содержимое этого чертова флакона. Ну же, Снейп, ты же сам варил этот яд и знаешь, что больно не будет! Выпей – и тебе БОЛЬШЕ НИКОГДА НЕ БУДЕТ БОЛЬНО! В дверь стучат (нет – барабанят, нет – ломятся!), как будто жизнь человека за ней зависит от того, открою я или нет. Я прячу флакончик с ядом в карман и плетусь открывать (а вдруг и вправду зависит! Жизнь…) На пороге – ты, волочешь за собой этот нелепый школьный чемодан, а за руку тебя держит... Кричер. Вид вашей пары – всклокоченный молодой человек, как ребенка взявший за ручку старого эльфа – настолько одновременно трогателен и комичен, что у меня начинает предательски щипать в глазах, а губы сами собой растягиваются в идиотскую и совсем мне не свойственную улыбку. – Вот, – ты протягиваешь мне на раскрытой ладони какие-то голубенькие пилюли. – Гермионина мама достала мне через свою подругу, она психиатр, что-то вроде целителя душ. – Я знаю, кто такой психиатр, Поттер. Я закатываю глаза к потолку и все еще ощущаю в кармане под пальцами флакончик с ядом. – Я предположил, что раз я наполовину маггл, то их лекарства могут на меня действовать. – И как, – я слышу свой голос, словно сквозь вату, – действуют? – Ага, – ты улыбаешься мне своей прежней, лучезарной улыбкой, от которой хочется сграбастать тебя в охапку и не отпускать. Никогда! – Я их уже шесть дней пью. (Господи, шесть дней! Как раз тогда я валялся вдребезги пьяный вот в этом самом кресле и думал, что между нами все кончено!) – Вот, смотри, – ты вытягиваешь вперед руки, – уже почти не дрожат. Северус, – добавляешь ты неуверенно, – я с вещами пришел, и Кричер, вот... не хочет быть один в пустом доме... Можно нам остаться? Я закрываю глаза и делаю пару глубоких вдох-выдохов, чтобы пустившееся вскачь сердце немного пришло в норму. – Оставайтесь, – стараюсь придать своему голосу как можно более ворчливое выражение, – никуда прямо не скрыться от вас! Ты бросаешь чемодан у порога, проходишь на кухню и, конечно же, сразу замечаешь письмо на столе (а я-то еще рассчитывал на твою близорукость!). – Что это? – в твоих глазах снова появляется тень затравленного выражения. – Ты собирался уехать и сообщить мне письмом? «Ага, собирался, – думаю я и тереблю флакончик с ядом в кармане, – уже и вещички в дорогу приготовил!» Я смотрю тебе в глаза, потом беру со стола пергамент и бросаю в камин. Туда же отправляется и флакончик с ядом, но, слава Мерлину, мое зеленоглазое сокровище этого не видит. Ты подходишь ко мне вплотную, и от твоей близости мне становится трудно дышать. Моя рациональная и еще не полностью отказавшая часть рассудка все-таки успевает выдать: – Кричер, пожалуйста, пойди и разложи вещи Гарри в спальне... Медленно, потому что руки трясутся как после пары бутылок огневиски, я раздеваю тебя и одновременно пытаюсь раздеться сам. Ты почти не помогаешь мне, и это заводит меня еще больше. Я чувствую, что никогда так не хотел тебя, как сейчас. Особенно если учесть, что я планировал совершить меньше получаса назад. Я сажаю тебя, уже полностью раздетого, на диван, раздвигаю твои ноги и встаю на колени между ними. Я только в этот миг понимаю, что, ведомый многочисленными табу, которые наложили на мою психику эти четыре сволочи из далекого прошлого, я ни разу не брал в рот твой потрясающе красивый член. Мне нравилось, когда это делал ты, а я, когда хотел в ответ порадовать тебя, неизменно слышал над ухом похотливое: «Джейми, открой-ка Нюнчику ротик, посмотрим – не помешает ли ему Ступефай проглотить все, что ты соизволишь ему дать». Но сейчас я стою на коленях между твоих ног и мне плевать на голоса и мое мерзкое прошлое. Оно сгорело, осыпалось пеплом в камине. Я беру в рот твой молодой, изумительный на вкус член и ласкаю его так, как будто вознамерился высосать из тебя все твое прошлое, все твои горести и утраты. Ты сначала тихо стонешь, потом начинаешь кричать и зарываешься пальцами мне в волосы. Я чувствую, что и сам вот-вот готов кончить всего лишь от одного этого ощущения твоего члена у меня во рту. И мы кончаем, как всегда, одновременно. Я глотаю твою сперму, наслаждаясь ее солоноватым вкусом, и смотрю в твои очумело-счастливые глаза... Чуть позже мы лежим на одеяле у камина. Я, конечно, опять был сверху, но тебя, кажется, это уже не волнует. Ты смотришь на огонь, пару часов назад уничтоживший мою исповедь, и тихо спрашиваешь с чисто гриффиндорским упрямством: – Ты расскажешь мне, что в нем было? Я притягиваю тебя к себе и целую. – Так, – говорю я внезапно севшим голосом, – ерунда. Главное, что я люблю тебя...

***

Наши дорогие, любимые читатели! Если вам понравился этот фик, большая просьба нажать на кнопки "Прочитано", "Понравилось". Авторам будет очень приятно, если вы таким образом оцените наш труд. * * * Пишу тебе письмо, Хоть это и напрасно. Меж нами – пустота, и жизни рвется нить... Мне кажется давно – Все было так прекрасно, А ныне ты ушел – и не остановить! Я больше не могу Жить в страхе постоянном. Я больше не хочу о прошлом вспоминать... Я знаю, что уйду, Не будучи желанным. Я знаю, что уйду, чтоб только не страдать! Надежды больше нет... Закончены тревоги... Пора кончать письмо, и жжет мне руку яд... И вдруг – внезапный свет! Ты снова на пороге. И есть реальный шанс вернуть любовь назад!.. *** S_e_l_e_n_a_T_a_i_s написала к моему фанфику замечательное стихотворение: Пишу тебе я без ограничений, Признание моё тебя найдёт. В флаконе предо мной — конец мучений. Часы идут, сова посланье ждёт. Мне проще объясниться так, заочно. Горит свеча. Перо дрожит в руке. И больше ничего не будет точно, Ведь яд уже почти на языке... Тебя любить непросто мне даётся, И нет надежды, драккл раздери! Прощай! Но стук внезапно раздаётся, И, как мираж, стоишь ты у двери... *** RinaM написала к моему фанфику замечательное стихотворение: Что такое слова, Если их я сказать не могу? Что такое мечта, Если жить без тебя не хочу? Ты ушёл навсегда — Я поверил шагам в тот момент. Эту боль никогда Я не стану терпеть среди стен. И пишу я письмо, Что отправлено будет не мной. То посмертный мой мост, Будто выход во тьму запасной.