Кошкин Брод

Александрградск-на-Иволге - название было длиннее самого городка, застрявшего поперек ручья, как кость в горле. Ручей-то был так, мелочь, курица вброд перейдет - но всё ж таки волжский приток, так что местные отзывались о нем уважительно. Старое название у городка тоже имелось, и подходило ему куда больше, чем новое, но государь-победитель Александр I, показавший французам, почем фунт лиха в голодный год, вызвал у градоначальника такой экстаз, что старое за ненадобностью отбросили, а новое приколотили, да так, что не оторвать. Местные, впрочем, звали городок по-прежнему: Кошкин Брод. В городе имелись улицы (три), переулки (семь с половиной), тупики (двенадцать), бульвар (полста аршин вдоль фасада ратуши), две площади (одна парадная, другая торговая), набережная, поросшая маками и васильками, пять церквей, один трактир и будка полицмейстера. - Позволите присесть, мон шер?.. А это, извольте видеть, мсье Жан-Кристоф де Мартен, бывший адьютантом 5-го кавалерийского полка под командованием полковника Жевре д'Латура, а ныне - обыкновенный военнопленный, расквартированный у сестры градоначальника. Черноглазый, черноволосый, гибкий и проворный, как куница. Другими словами, со вчерашнего дня - мой неожиданный сосед. - Извольте, мсье де Мартен. Располагайтесь. На лавку он садится одним длинным томным движением, раскуривает папироску и задевает бедром, тут же извиняясь за неудобство. По-русски он не говорит. - Местный табак - дрянь, - он морщится и глотает дым. - Верно, дрянь. - А как называется это, с позволения сказать, водное пространство перед нами? - Иволга, мсье де Мартен. - I-vol-ga, - мягко тянет он и усмехается, закидывает ногу на ногу. - Какими судьбами вы здесь, мон шер? Июльское солнце дрожит в густом колокольном звоне, горячий ветер снует по сухой траве на берегу ручья. - По решению трибунала, сударь. - Вот как?.. За что же вас судили? На дезертира вы не похожи. Глаза у него тоже горячие, пристальные, смотрит - будто проводит пальцами по лицу. - Это предмет, недостойный разговора, мсье де Мартен. - Зовите меня Кристоф. - Как вам будет угодно. - Мне будет угодно узнать, не согласитесь ли вы разделить со мной бутылочку белого из Сарепты. Одна дама прислала мне целую корзину, уверяя, что оно могло бы поспорить с нашим вином из Шампани. Я еще не достиг той степени уныния, чтобы раскупоривать его в одиночестве. Что скажете, мон шер?.. - С удовольствием составлю вам компанию, сударь мой. Военнопленный в городе - настоящее событие. Поначалу он был размещен в Саратове вместе со своими товарищами, но местный градоначальник, господин Казимиров, вымолил себе хоть бы одного француза на постой, чтобы придать Александрградску-на-Иволге значение поистине международное. Саратовский губернатор милостиво согласился, при условии, что содержание мсье де Мартена полностью ляжет на пухлые суконные плечи градоначальника. Разместили его в лучшем доме - там же, где ваш покорный слуга имеет несчастье пребывать. За какие провинности я сам сюда попал... Впрочем, не будем о грустном. *** Итак, сосед мой, мсье де Мартен, оказался человеком беспокойным. Выяснилось это уже после того, как мы засиделись до заката луны, отдавая должное корзине с вином и сыром, присланной госпожою К. Вино оказалось славным, мы постепенно разговорились. Мой собутыльник с удовольствием рассказывал о своих родных местах, но замолкал, стоило нам коснуться событий недавних лет. Честно говоря, я тоже не стремился рассуждать о войне. Мне хватило этих рассуждений в полку, более того, за эти рассуждения я и... Впрочем, не стоит. Мсье де Мартену отвели комнату по соседству с моей, и наша хозяйка - сестра градоначальника, как я уже и говорил, тихая и обходительная вдова лет сорока пяти - отозвав меня в сторону, призналась, что позволила себе потревожить меня таким соседством исключительно из опасения оставлять бывшего неприятеля без присмотра. Несмотря на то, что я оказался сослан в этот... хм, кошкин угол, я не был лишен ни звания, ни чина, ни привилегий, полагающихся офицеру. Собственно, я был назначен сюда руководить местным гарнизоном, но так как в настоящее время гарнизон состоял из меня одного, я воспринял это назначение не как издевку, а как позволение действовать по собственному усмотрению в вопросах обороны города. Хотя от кого здесь было обороняться, я представлял с трудом. Чести в этой ссылке не было ни на грош, но приказ есть приказ, а теперь к нему добавился еще и военнопленный, так что положение мое постепенно переставало казаться злой шуткой, и я собирался отнестись к нему со всей серьезностью. Поскольку подопечный мой был офицером и дворянином, ему была предоставлена известная свобода в перемещениях с единственным условием: ночевать он обязан был в отведенном ему доме. Впрочем, даже если бы я получил распоряжение запереть его на замок, это было бы трудно исполнить, потому что тюрьмы по понятным причинам в городке не имелось. Итак, я принял любезное приглашение мсье де Мартена, который настаивал на том, чтобы я называл его по-дружески, безо всяких церемоний - Кристоф. В свою очередь, мое имя давалось ему с трудом. - Даниил, мон ами, повторите еще раз. - Орловский Даниил Константинович. - О мон Дье!.. Это невозможно выговорить даже на трезвую голову, а сейчас и подавно. - Моего батюшку звали Константин. - О, как византийского императора?.. Благородное имя! - Константинович - значит, сын Константина. - Ваше русское почитание предков, мон ами, делает вам честь, но я решительно отказываюсь ломать свой язык. Вы должны простить мне эту слабость, я буду называть вас Даниил. Пощадите. - Не смею настаивать, сударь мой. - Еще стаканчик?.. - Благодарю. Мне казалось, что, несмотря на веселость и подвижность, мой сосед чем-то обеспокоен. Я не стал расспрашивать его, полагая, что мы еще недостаточно близко знакомы, чтобы задавать такие деликатные вопросы, поэтому я оставался с ним до тех пор, пока он не начал проявлять очевидные признаки усталости. В ту же минуту я поблагодарил его за приятную компанию и удалился. Едва я успел раздеться и лечь в постель, и, кажется, даже задремать, как из соседней комнаты раздался ужасный крик. Я подумал, конечно же, что в комнату через окно влез какой-то душегуб. Мне пришлось навидаться зверств, которые проявляли к пленным конвойные казаки, и мне не пришла в голову разумная мысль, что здесь неоткуда было бы взяться казакам. Так что я схватил саблю и ворвался в комнату мсье де Мартена в полном беспорядке, в одной рубахе, поскольку каждое мгновение промедления могло быть фатальным. К облегчению моему, и удивлению, окно было закрыто, и кроме мсье де Мартена, в комнате не было ни одной живой души. Он сидел на постели, бледный как полотно, с губами, как кровь. Его лоб весь был в испарине. - Я вас потревожил, мон ами, - сказал он, стараясь быстро взять себя в руки. - Простите. Убедившись, что жизни моего соседа ничто не угрожает, я извинился за свой вид. - Пустое, - сказал он, изящно взмахнув рукой. - Ваш костюм меня ничуть не смущает. - Вы видели дурной сон? - Очень дурной. Хотел бы я забыть его и никогда больше не видеть... Он поежился, обхватил себя руками. - Здесь холодно. Могу ли я воспользоваться вашей добротой и попросить передать мне еще одно одеяло?.. Летняя ночь была довольно теплой, так что эта просьба меня удивила, но я, разумеется, выполнил ее, достав из массивного комода шерстяное одеяло. - Я попал в плен зимой, - сказал мой собрат по несчастью, глядя в окно. - Иногда кажется, что я промерз до костей и изнутри превращаюсь в лёд. К моему огромному сожалению, я знал, о чем он говорил. *** Вечером следующего дня мой товарищ пригласил меня помочь ему прикончить вторую половину корзины, с которой мы не успели расправиться накануне. Я без колебаний принял приглашение, однако меня посетила мысль, что мой бедный сосед хотел бы бодрствовать всю ночь не ради веселья, а ради возможности избежать ночных кошмаров. Увы, я понимал причины его дурных снов. Мне пришлось повидать офицеров - юнцов, вчерашних корнетов - которые лежали всю ночь, вытянувшись в струнку, не смыкая глаз, чтобы не побеспокоить измученных друзей своей тревогой. Когда наконец от усталости они проваливались в забытье, даже там их настигали воспоминания о пережитом ужасе, и они просыпались от собственного крика. Я не знал наверняка, что за муки выпали на долю мсье де Мартена, но я мог вполне составить о них представление, потому что проклятой зимой 1812 года я был одним из тех, кто конвоировал пленных от Вильно вглубь России, и видел, какому скотскому обращению подвергались эти люди. - Мрачные мысли, мон шер, вас не красят. Не хмурьтесь, Даниил. - Простите. Я в самом деле задумался. - И спрашивать не хочу, о чём: так думают о гильотине или петле, а я не желаю впадать в меланхолию по вашему примеру. - Скорее это были мысли о превратностях судьбы. Мы могли бы встретиться год назад на поле сражения, а сейчас сидим рядом, отложив оружие, и беседуем. Кто ведает, что будет через год?.. - Да вы философ, мой дорогой Даниил. Но к черту философию, у меня от нее мигрень. Давайте поговорим о вещах более приятных. Вы любите женщин?.. - Признаюсь, Дон Жуан из меня никудышный. Скромницы кажутся мне скучными, кокетки - распущенными, веселые - глуповатыми. Свою Венеру я пока еще не нашел. - Может быть, вы смотрели не в ту сторону, мон шер ами?.. - Я полагаю, моя трудность не в том, что я не люблю женщин, а в том, что я слишком к ним строг. Он ничего на это не ответил, только продолжал смотреть блестящими черными глазами, в которых играли огоньки свечей. Чтобы не длить неловкое молчание и уйти от щекотливой темы, я спросил: - Вы не скучаете без ваших товарищей?.. Отсюда до Саратова не так уж и далеко, вы могли бы навестить их, если вам будет угодно. Он рассмеялся тихим низким голосом. - Вы великодушны, но я боюсь, мои товарищи были рады от меня избавиться. - У вас вышла размолвка? - Пожалуй, можно сказать и так. Видите ли, мон ами, они заподозрили меня в некоем поступке, которого я, должен сказать, не совершал. Им стало тягостно мое общество, так что когда мсье Казимиров уговорил губернатора подарить ему француза, меня выбрали единодушно. - Но это несправедливо. Вы не пытались объясниться?.. - Не желаю с ними объясняться. Я нахожу местное общество полностью отвечающим моему вкусу. Признаться, этот человек интриговал меня все больше, но я не считал себя вправе расспрашивать о причинах ссоры. Я видел, что он благороден и честен, так что я был уверен, что дело было в каком-то нелепом недоразумении. Время перевалило за полночь, а мы все еще сидели. Памятуя прошлую ночь, я не стал покидать Кристофа даже тогда, когда мы оба начали зевать, а от сонма бутылок осталась всего одна. Чтобы не заснуть, мы сели играть в карты. Жалованье у нас обоих было скромным, а ставить на кон по пять копеек было смешно, так что мы условились играть на правду. Выигравший задает вопрос, проигравший обязан ответить. Я проиграл первым. Кристоф, улыбаясь своей победе, откинулся в кресле. Кажется, он даже сбросил сонливость. Перебирая пальцами черные волосы, завязанные в длинный хвост и перекинутые через плечо, он весело смотрел на меня. Я терпеливо ожидал своей участи. - Скажи мне, мон шер, - наконец попросил он, - правду ли говорят, что среди кадетов в ваших училищах встречается дружба самого романтического толка?.. *** Наш кадетский корпус смотрел окнами на Летний Сад, зимой в нем было нестерпимо холодно, летом - невозможно душно. Огромные окна в железных переплетах рассохлись от сырости с Невы и не открывались. В классах было гулко, слышался только скрип перьев и затаенное дыхание. Ментор ходил между партами, как маятник, покачивая в руке железной указкой, которая до крови жалила ладони нерадивых учеников. Мы учили латынь и французский, историю, картографию, тактику, логику, ходили строем, по воскресеньям получали пряники с медом. Среди мальчишеских забав было много дурного и вздорного, радости отмерялось скупо, как сиротам. Оттого она ценилась так высоко, и ее таили от чужого взгляда. В моем классе были сыновья самых достойных и благородных семейств, и все мы старались держаться друг за друга. Но больше всего мне вспоминалась дружба с князем Ю., подвижным и проказливым юношей, в голове которого постоянно бурлили самые дерзкие идеи. Дружба эта была оттиском гравюры из рыцарского романа, и в юности казалось, что между двумя братьями по оружию не может быть ничего недостойного. Что же, пусть так. Не стану упоминать, подходил ли я слишком близко к границам приличий, переходил ли за них, и что открывалось мне на той стороне. Время юности давно прошло и унесло с собой вспоминания, оставив только разрозненные осколки - немые белые ночи над городом, душные взгляды, кресты оконного переплета, чулки тонкой шерсти, свистящий шепот. - Что же, - сказал я. - Не могу просветить вас, как обстоят дела в каждом военном заведении, но в нашем корпусе кадеты обыкновенно были дружны. Сколько было в них нежной привязанности, я не взвешивал. Не хочу даже в мыслях заподозрить моих однокашников в чем-либо неловком. Кристоф покачал головой, будто удовлетворился ответом, и смешал карты. - Желаете отыграться?.. - Желаю. С первыми петухами сон уже окончательно завладел нашими мыслями, так что мы пожелали друг другу спокойной ночи, и я отправился в постель. С тех пор это стало нашим обычаем: на закате я приходил в комнату Кристофа, и почти до рассвета мы развлекали друг друга игрой в карты, беседой и стаканом вина. Собеседником мой товарищ оказался необычайно остроумным, словоохотливым и тонким. Мы касались самых различных тем, и казалось, он разбирался во всем. Лошади были его особенной страстью, он мог говорить о них часами и не раз жалел, что здесь у него нет возможности провести в седле хотя бы несколько часов. Я тоже, признаться, скучал без верховых прогулок, так что при случае попытался преподнести своему соседу, которого к тому времени я уже без стеснения называл своим другом, сюрприз. В приятелях у градоначальника, господина Казимирова, был конезаводчик, некий помещик Тропольский. Я сговорился с ним через лакея, и в один день он прислал мне двух изумительных башкирских жеребцов. Я хорошо знал эту породу еще по военной кампании, они показывали себя превосходно умными и выносливыми спутниками. Резвые, смелые, неприхотливые, они спасли немало жизней на поле боя. Кристоф был в полном восторге от возможности выехать за пределы городка, и даже попросил разрешения обнять меня в знак признательности, что я, конечно же, разрешил ему с большим удовольствием. Он взял себе жеребца игреневой масти, мне же достался буланый. Кони были уже под седлом, но я не мог не осмотреть и проверить упряжь, прежде чем отправиться в путь. Кристоф взлетел в седло так легко, что я не мог не залюбоваться. Он был не высокого роста, но статный, с замечательной выправкой. Радость на его лице была для меня лучшей благодарностью. По чести сказать, я уже давно изыскивал способ отвлечь его от скуки, потому как наши беседы, хоть и были занимательными для нас обоих, все же не могли служить нам единственным развлечением. Покинув город, мы пустились в галоп. После долгого сидения на одном месте, в одних и тех же стенах, ветер в лицо казался особенно свежим и пьяным. Мы неслись, не разбирая, куда, поднимая клубы пыли и распугивая сорок по кустам у обочины. Мы летели через поля по едва заметной тропе, и тяжелые ржаные колосья били по сапогам, как град. Мы домчались до самой Волги, и казалось, перемахнем через нее одним гигантским скачком, но, к сожалению, это было несбыточно. - Мон Дье, мне давно не было так хорошо!.. - засмеялся Кристоф. - А вы хитрец, мон шер! Мне тоже было смешно, хотя я не знал, отчего. Мы спешились, повели уставших коней в поводу. Под высоким берегом волны плескались в камень, будто ластились. Утесы поросли густым лесом, под березами звенела мошкара. Я по приметам нашел дикую землянику. Оказалось, Кристоф никогда не пробовал этой удивительной ягоды, и я собрал ему целую горсть, насыпал в платок, чтобы не пришлось пачкать руки соком. Он брал ее губами, держа платок в обеих руках, и от солнца кружилась голова. *** Достойное упоминания общество Александрградска было весьма малочисленным. Поначалу мое появление, а затем прибытие моего товарища всколыхнуло его, но признаться, приглашения на чай нам скоро наскучили, поскольку были совершенно однообразны. На весь город насчитывалось пять девиц на выданье, и по прошествии недолгого времени они сверкали друг на друга глазами, как кошки, воюя между собой за знак внимания от кого-либо из нас. Мой друг Кристоф был безусловно хорош собой, отлично сложен и обладал превосходными манерами, так что он очаровал их, не прилагая к этому совершенно никаких усилий. Однако сам он к их чарам оставался холоден, а наедине высказывался о дамах довольно пренебрежительно, не опускаясь, однако, до грубости. Не могу сказать, что мне не доставалось кокетливых взглядов и многозначительных покачиваний веером в мою сторону, однако ни одна из прелестных барышень, к сожалению, не вызывала во мне волнения. Я старался быть с ними предупредительным и галантным, однако за всем этим чертовски скучал и ждал только удобного предлога, чтобы откланяться. Кристоф, между тем, внешне ничуть не тяготился женским обществом. Как и все французы, он был скор и щедр на комплименты, обаятелен и учтив, так что я не сомневался, что мечты о нем занимали, пожалуй, не только невинные девичьи головки, но и украдкой забредали в головы присматривающих за дочерьми матрон. Можно было их понять, когда он, вытянув ноги в черных сапогах, рассказывал очередную уморительную историю или брал в руки гитару, и его лицо становилось задумчивым и нежным. Голос у него был отлично поставлен, и он знал сотни романтических баллад, которые приводили юных дев в состояние почти экстатического восторга. Безучастный к их горящим глазам, он иногда посматривал на меня с короткой усмешкой, перебирая струны, как будто проверял, не томила ли меня ревность. К счастью, нет. Мне доставляло удовольствие смотреть на его игру, и, пожалуй, ради нее только и стоило навещать местных жительниц. Довольно быстро о нас прознало также и скромное окрестное дворянство, и, поощряемые неоднократными предложениями, мы с моим другом решили однажды принять приглашение госпожи З. навестить ее усадьбу. В назначенный день она прислала за нами новые дрожки, и через два часа мы въехали в село М. Сельское общество оказалось не в пример разнообразнее и веселее городского, и порой среди него встречались весьма занимательные личности. Например, один помещик, человек веселый и любопытствующий, но не говорящий по-французски (так что мне пришлось исполнить роль переводчика), дознавался у Кристофа, есть ли у французов Бог, а если и есть, то какой. Казалось, он был немало удивлен ответом, что мой друг точно такой же христианин, как и я. У меня сложилось впечатление, что до конца он в это так и не поверил, поскольку взгляд его до конца всего вечера оставался задумчивым и рассеянным. Кристоф, надо сказать, пользовался куда большим успехом, чем я, поскольку он был человек иноземный, а оттого - диковинный, и его так и норовили взять под локоть и увести в сторону с вопросами о том, видел ли он Бонапарта вживую и сколько в нем роста, правда ли, что во Франции есть вино и мясо, но нет соли и хлеба, и тому подобное. Кристофа подобное невежество, надо сказать, весьма забавляло, и он с удовольствием отвечал, пользуясь возможностью поговорить о своей родине. Я хорошо понимал, что он скучает по своим родным краям, поскольку чувствовал то же самое. Но я, по крайней мере, оставался в своей стране, а он был окружен чужими людьми, чужой речью, чужими обычаями и не знал, доведется ли ему еще раз увидеть французские берега. Застолье было щедрым, как и полагается по обычаю. После ужина дочери госпожи З. сыграли маленький прелестный водевиль, а потом объявили танцы. Признаюсь, прошло уже много времени с тех пор, как я последний раз бывал на балу. Это было еще в Петербурге, до начала войны. Я опасался, что годы стерли из памяти умение переставлять ноги в такт, но оказалось, сомнения были напрасны. Большая зала была ярко освещена, пол натерт до зеркального блеска, всюду слышался запах резеды, белой сирени и лилий. Мелькали веера и плечи в кружевах, руки в перчатках взлетали вверх, чтобы едва соприкоснуться запястьями, платья шелестели, каблуки врезались в паркет, едва не выбивая из него щепки. Кристоф танцевал азартно, почти рисуясь, от него невозможно было отвести глаз. Мы обменивались веселыми взглядами, если вдруг оказывались рядом. Думаю, все без исключения девичьи сердца в этот вечер были покорены его блестящими темными глазами и широкой улыбкой. Мазурки, кадрили, польки сменяли друг друга, музыканты играли без перерыва. Сюда дошла даже мода на вальс, быстрый, чарующий и дерзкий. Я смотрел, как Кристоф кружит по зале свою даму, нежно обнимая тонкую талию твердой рукой, и ее пышные юбки захлестывают его ноги, как волны. Разгоряченный и немного хмельной, я улучил момент, когда музыканты сделали перерыв, чтобы выйти на воздух. В зале было жарко и душно от свечей. Признаться, я продержался куда дольше остальных гостей, которые в силу возраста или неопытности предпочитали пропускать особенно живые танцы. В саду негромко журчал фонтан, лунный свет купался в его струях, словно луна вплетала серебристые пальцы в кудри молодого любовника. Воздух был свежим и чистым, в листве звенели цикады. Летняя ночь!.. Такие ночи словно созданы специально для того, чтобы украдкой сорвать поцелуй с упрямых губ. Я услышал за спиной тихий смех, обернулся - Кристоф, мой дорогой друг, стоял у перил террасы, облокотившись на каменного ангелочка. - Чудный вечер, мон шер, - сказал он. - Вы правы. Мне было приятно видеть его таким бодрым и радостным. В последнее время он часто хандрил, я видел, что его тяготят грустные мысли. Теперь же он словно преобразился. - Никак не могу понять, какая судьба занесла вас в эту глушь, - сказал он, подходя ближе. В руке у него дымилась папироска, запах табака показался мне сладким. - Что же, если вы хотите знать... - Да, мон ами. Вы будите во мне любопытство. Я бы с легкостью представил вас на императорском балу, а не в окружении этих милых поселян. - Извольте, - я кивнул. Мы были уже достаточно близко дружны, чтобы я мог поведать свою невеселую историю. Мы медленно пошли по дорожке вглубь сада. - В декабре двенадцатого года я был в числе конвойных офицеров, которые сопровождали пленных из Вильно, - сказал я. Кристоф вздрогнул, сорвал ветку белого шиповника, поднес к лицу. - Их было около трех тысяч, в том числе полторы сотни офицеров. Путь был крайне тяжелым. Люди страдали от мороза, больничной лихорадки и ран, полученных в сражениях. Когда кто-нибудь падал от бессилия, казаки накидывались на бедолагу с ужасной руганью, ударами палок заставляя подняться. Подобное обращение казалось мне и моим товарищам бесчеловечным, однако мы были лишены возможности что-либо изменить. Тяготы войны ожесточили многих, наши возражения ни у кого не находили отклика. А наш полковник... Кристоф молча слушал меня. Я запоздало подумал о том, что мне стоило бы избавить его от этих подробностей, ведь наверняка он испытал на себе ту самую зиму и вряд ли хотел возвращаться к ней даже в мыслях. - Вы замолчали, - заметил он, глянув на меня. - Я боюсь, мой рассказ пробудит в вас тяжелые воспоминания. Простите, друг мой, я не желал вас огорчить. - Не беспокойтесь, вы их не пробудите, - он легко улыбнулся, качая веткой перед лицом. - Я помню все так, словно это было вчера. Говорите без опаски, прошу вас. И я продолжил. - Нам приходилось стороной обходить деревни, поскольку местные жители, натерпевшиеся горя, буквально кидались на вереницу пленных, будто пытались разорвать их на куски, и нам приходилось прикладывать немалые усилия, чтобы защитить несчастных. На ночь мы разжигали костры, чтобы люди могли хоть немного согреться, но каждое утро десять, двадцать человек оставались сидеть, окоченев от холода. Кристоф обхватил себя руками. - Да... - пробормотал он. - Так все и было. - В Кирсанове наша партия разделилась. Часть пленных вместе с казаками направилась на север, к Нижнему Новгороду. Другой же части, которую я сопровождал, выделили новый конвой и направили в Саратов. С этого момента многое изменилось. Конвойные в большинстве своем были старыми солдатами, ходившими в Италийские и Швейцарские походы Суворова. Многие из них сами побывали в плену во Франции и сохранили самые приятные воспоминания о гостеприимстве, которое их окружало во время пребывания в плену. Кристоф слабо улыбнулся, прижал цветок шиповника к губам. - Они старались соблюдать свои обязанности с сердечностью и деликатностью. К сожалению, этого было недостаточно для того, чтобы помочь самым слабым. Людям не хватало ни еды, ни теплой одежды, ни медицинской помощи. Мы с товарищами несколько раз обращались к нашему полковнику с просьбой выделить средства для того, чтобы закупать больше продуктов, нанять врача в ближайшем городе, но он был непреклонен. В итоге мы сговорились друг с другом и вскладчину покупали хлеб и крупу на собственные деньги. - Вы благородный человек, - сказал Кристоф, побледнев. - Я просто человек, друг мой. И я не могу поддерживать бессмысленную жестокость. - Я прервал вас, простите. Что было дальше?.. - Когда мы дошли до Саратова, я узнал, что, оказывается, полковник еще в Кирсанове получил средства на содержание пленных. Но он решил, будто им должно быть достаточно уже того, что казаки со своими палками больше не подгоняют их. И оставил деньги себе, выделив на расходы только самую малую часть, чтобы люди не умирали от голода. Мне пришлось остановиться и перевести дыхание, поскольку негодование от этого бесчеловечного поступка до сих пор леденило мне сердце. - Я обвинил его в том, что он утаил деньги и обрек на мучительную смерть десятки людей. Я подал рапорт, в котором изложил все детали его злодеяния... - И что же?.. - затаив дыхание спросил Кристоф. Мне пришлось развести руками. - И вот я здесь. Нашего полковника ласково пожурили за строгость, а меня отправили командовать гарнизоном в Кошкин Брод. Кристоф с волнением сжал мою руку. - Я предполагал нечто подобное, - сказал он. - Я был уверен, что причина вашей ссылки не могла быть бесчестной. И мне жаль... - добавил он дрогнувшим голосом, - что я не попал в плен раньше. Если бы вы оказались в моем эскорте, я уверен, путь сюда не показался бы мне дорогой в Ад. - Мне жаль, - сказал я, в свою очередь, - что вам пришлось пережить эти испытания. - Они позади, - быстро ответил он. - Ваше общество и эти невинные развлечения, которыми вы меня балуете, помогают мне все забыть. - Если я могу сделать для вас что-то еще, только скажите. Он замолчал, глядя на меня испытующе. Глаза у него горели. Я чувствовал его волнение, и у меня самого сердце билось чаще. Я смотрел на его серьезное лицо, на губы, сложенные в горькую усмешку, и тосковал по той улыбке, которая не покидала его весь сегодняшний вечер - до тех пор, пока я не начал откровенничать. - Я расстроил вас, - тихо сказал я. - Вы грустны. - Пустое, - прошептал он, придвигаясь ближе, будто хотел доверить мне какую-то тайну, не предназначенную для чужих ушей. Его красивое, тонкое лицо оказалось совсем близко. Я даже мог почувствовать запах табачного дыма в его волосах. Его рука стала горячей, я накрыл ее ладонью, чтобы он чувствовал мое участие. - Мон шер... Он привстал на цыпочки и потянулся вверх, будто в самом деле хотел прошептать что-то на ухо. Я склонил к нему голову. Вдруг за нашими спинами заскрипел гравий, и Кристоф отшатнулся. Я ненадолго удержал его руку в своей, сжав пальцы. Когда он отступил, ночной воздух вдруг показался холоднее. Мимо нас прошла под руку молодая пара, кажется, это был кто-то из ближайших соседей госпожи З. Мы в молчании проводили их взглядами. Влюбленные тихо переговаривались, их негромкий смех затихал, а вскоре во тьме сада растаяло и белое платье. - Вы хотели что-то сказать, мой дорогой? - спросил я, когда они уже не могли нас слышать. - Я хотел поблагодарить вас за этот вечер, мон шер. - Что вы, это не моя заслуга. Мы должны поблагодарить госпожу З. - Я хочу поблагодарить вас, - шепотом повторил Кристоф, глядя в глаза так пристально, что от его взгляда вновь становилось жарко. - В таком случае, я украду вас у наших гостеприимных хозяев, - сказал я. - Они не заметят, - Кристоф махнул рукой в сторону дома. И в самом деле, я понял, что музыка уже смолкла. - Я весь ваш, Даниил. Ведите. Я приметил озеро еще по дороге в усадьбу и тогда же решил непременно искупаться. Идти до него было меньше четверти часа. Берега озера поросли камышами, над водой низко клонились ракиты, звезды отражались в нем, как в черной купели. Мы оставили одежду на берегу, под укромным кустом. Заплыли на середину озера и лежали на спине, глядя вверх. Вода была - как парное молоко. Она ласково прикасалась к обнаженному телу, убаюкивая любое беспокойство. Мы касались друг друга пальцами, чтобы не потеряться среди звезд, которые были над нами и вокруг нас. Разве можно было бы разделить это с женщиной, пусть даже самой хорошенькой и смышленой?.. Я взял Кристофа за руку, и он приблизился ко мне. Обнял за шею таким простым и естественным жестом, что я бы не возразил, даже если бы захотел. Озерная вода на вкус была почти родниковой, лишь едва отдавала мелом и листьями. Губы Кристофа были прохладными и упрямыми, я встретил их без колебаний. Когда душа тянется к душе, тела послушно следуют этим порывам.