fandom Pandora Hearts 2012

Название: А время на циферблатах уже истекало кровью Автор: fandom Pandora Hearts 2012 Бета: fandom Pandora Hearts 2012 Размер: мини, 1 017 слов Пейринг: Оз Безариус/Ада Безариус Категория: гет Жанр: ангст Рейтинг: от G до PG-13 Краткое содержание: о том, как по-разному можно относится ко времени. Примечание: название позаимствовано у Гарсиа Лорки. Для голосования: #. fandom Pandora Hearts 2012 - мини "А время на циферблатах уже истекало кровью" Ада считает, всё время отсчитывает дни от одной даты до другой: от дня рождения брата до дня рождения Гила, от дня, когда поступила в академию, до возможности вызволить Оза из Бездны, от дня, когда он вернулся, до встречи, от встречи до встречи, от встречи до встречи, от встречи до встречи — радужно, солнечно и с бабочками в животе. Сладко замирает время, замыкает шестерёнки, стрелки часов ходят на полсекунды туда и обратно, отмеряя время от встречи до встречи. Потом оно так незаметно идет дальше, расшатав верный механизм и соскочив с натужным скрипом. Ада считает дни и часы от встречи и до первого осознания. Оз считать не умеет и не любит, в особенности время, в особенности счастливое — ибо пустое и в особенности печальное, — ибо тошно, ибо стрелки часов и так уже оставили на нём свой след. И всё же у его времени нет механической оболочки, у него часы песочные — совсем неверный механизм, зато не требующий смазки и внимания, а Озу и так не до него. Он всё равно каждый раз забывает их просто перевернуть, и время идёт, но застывает измерение, и теряется, теряется, теряется во времени бедный кролик. Ада считает вздохами в одной комнате и мгновениями чинных прикосновений: ладонь на ладонь, семейное губами к щеке. У Ады головокружение, отмерянное перекрещением лент на спине и цветом сирени, расцветающей за окном и увядающей под металлом булавки на её шляпке. Их встреча измеряется глотками чая, счастливыми улыбками, розочками на торте. Ада запоминает каждый "тик" и каждое "так" настенных часов, заключая их в сферическую модель вечности, а Оз, уже уходя, смотрит на закат, и ему кажется, что время пролетело, как голубь мимо окна, как вырванный из рук ветром цветок. У Ады в комнате напротив зеркала — часы, в снах — разлетевшиеся шестерёнки, в кошмарах — заклинивший под ржавой кровью механизм, и всегда — гайки и винтики, на радость несуществующим пока психиатрам. Запах металла и смазки, тик-так от встречи до встречи, а там Ада снова срывается в бег — двенадцать беспокойных перестуков каблучками, — ладонь к ладони, улыбка к улыбке. Ей хочется быть его любимым сном, она согласна стать хотя бы отражением: одно лицо, один взгляд, ямочки на щеках, изгиб губ в улыбке, только пальцы её всё же чуть длиннее, потому что время как всегда некстати так поспешило. Оз не поспевает за временем, он смотрит вверх, и в его улыбке есть что-то рассеянное, он никак не привыкнет, что общаясь с младшей сестричкой, голову надо не опускать, а немного запрокидывать. От этого её образ в мыслях начинает складываться не с глаз, улыбки или шляпки, а с банта на пояснице со спины или же — так некстати повыше, так не по-братски смущающе, — прямо с пенных кружев над корсетом. Ада читает этот мотив так легко, что ей хочется вдруг быть наивней, Ада пытается использовать это, невольно наклоняясь чуть вперёд не только из желания снова стать хоть немного ниже. Ада считает пропущенные удары сердца, сколько раз замерло дыхание, взмахи его ресниц. Оз, не считая, ловит каждый глубокий вздох под шорох парчи, влекомый инстинктом, живущим в нас с того времени, что измерялось тенью от палки. Шестой глоток, четвёртый чашки о блюдце стук, незамеченный шелест упавшей на пол перчатки. Их отнюдь не синхронное дыхание и бессмысленно-неловкие фразы разговора отсчитывают, договорившись, латунный маятник и хрустальная капелька на её шее. Ада кусает губы, после сдирает сухие корочки — жжет. Ей не хватает до нежной барышни совсем чуть-чуть, но она цепляется за то детское изо всех сил. В многослойности юбок что-то слишком тяжелое, так тяжело держать спину прямо, гордо. Ада нервно дёргает плечом — острей проступает ключица под кожей, — и придвигается ещё чуть-чуть ближе. В том искреннем детском чувстве детского уж почти нет, а он не поймёт всё, и улыбка его принадлежит озорному пирату из игр. Оз покровительственным жестом проводит ладонью по её макушке. Ада выбирает на встречи наряды, колеблясь между положенным и провокацией. Оз сжимает её ладонь, любуется длинными пальцами и хрупким запястьем. Их объятие неловкое, слишком высоко, мягко в груди, слишком мало прошлого. Есть что-то чужое в цветочном запахе от её волос и кожи, им так не хватает родного и привычного какао на ночь, молока, ванили с корицей в печенье. Ада кладёт руки на его плечи, им не хватает размаха и крепости сохранённого в памяти образа. Его ладони смыкаются на талии, и Ада сладостно переживает почти те же мгновения невесомости, Оз улыбается, делая вид, что было совсем не тяжело. Ада хочет забыться, хочет не замечать, как братик, но всё равно считает. Считает время от встречи до встречи, гадая, сколько их ещё им осталось, и мечтает о торговце временем, пришедшем в их город. Их время отмеряно и просчитано: их счастьем и её слезами, ударами его сердца, на которое повесили счётчик с чернильными стрелками. Ада обводит пальчиками завитки незаконченного ещё рисунка и грустно вздыхает, Оз закрывает ладонью её глаза. Они одинаковы в своём упрямстве: в желании видеть и знать, в желании сокрыть и уберечь. Ада считает трещины на потолке, просто так, чтоб хоть чуть-чуть не считать время, пока брат поцелуями сосчитывает родинки на её коже. В этом есть что-то не слишком тоскливо-грустное, всё же это тепло, что они пытаются разделить, совсем не то, что в прошлом. Хочется спрятаться в темноту шкафа, забиться в его тесноту между плащей и сильно-сильно зажмурить глаза, пытаясь обмануть свои чувства и совершить такое обманчивое путешествие во времени. Может быть, удалось бы тогда найти момент, с которого всё так изменилось. Ада смотрит на ненадёжный стул, подпирающий двери, пока Оз ведёт подсчёт проступающим косточкам — ключицы, ребра, позвонки. Их мимолётное счастье заключено в шести случайных прохожих за дверью и трех нервных вдохах, в бахроме диванного покрывала, которая десять лет тому назад заплеталась ровно в восемнадцать косичек. Их счастье — это густая блаженная тишина, почти родное «тик» и всё же чуть меньше кровное «так», ну, и конечно же литры теплого воздуха, прогнанного сквозь лёгкие. Аде хочется всё задержать: пусть уж сердце бьётся не так быстро, пусть дыхание станет медленней — всё только чтоб был хоть шанс дождаться того злого гения, который сумеет поделить их время между собой, сравнять его ход, смешав стекло и металл деталей или хотя бы ненадолго притормозив верный ход механизма песком. У Оза часы так неловко разбиты, и его время утекает между пальцев чуть желтоватыми песчинками. Отполированные стрелки под стеклом на циферблате у Ады оттикивают похоронный марш его усикам и лапкам.