Хавива значит "любимая"

      Тогда мне было…а, нет, стоп. Тогда меня ещё не было. Мой отец встретил мою мать. Роковая встреча двух разных существ. Да, именно существ.       Я не смею проклинать тот день, ему я обязана жизнью. Но так хочется. Я так хочу иметь право проклинать тот день. Однажды я хочу поймать Купидона. И пытать его до тех пор, пока он не признается мне зачем их свёл? Я полна ненависти и злости. Когда совсем прижимает, я курю. Не какую-то дешёвую дрянь; что-то вкусное. Тогда мне кажется, что мне легче. Я сажусь, пробуя новый вкус, и думаю о том, могу ли я — порождение двух диаметрально разных созданий — быть полна ярости? Могу ли я понять и простить, как положено мне по рангу?       И тут я вспоминаю историю своего отца. Нет, он не канонически правильный. Он не идеальный. Не машина, исполняющая своё предназначение. И я тоже.       Мама была бы не в восторге от моей привычки курить, но иначе я начну разрушать. Пусть я разрушу себя. Никто не виноват в моей судьбе. Кроме Купидона, конечно. Если брать в расчёт моё свидетельство о рождении, то теперь я сирота. Иначе не могло и быть. Никогда не видела свидетельств о рождении, в которых написано было бы в графе «отец» — ангел Господень.       Для таких, как я, даже слово есть особое — нефилим. Получеловек-полуангел. Моя мама была молода. Впрочем, для ангела она бы и в девяносто была молода. Но тогда она была молода для всей Вселенной. Ей было от силы двадцать лет. Она была жизнерадостной. Именно это слово подходит лучше миллиона других. Ангел обратил на неё своё внимание отнюдь не потому, что она была верующей. Она не молила небеса ниспослать ей даже солнечную погоду в важный для неё день. Она об этом не думала. Просто жила. Однажды она возвращалась домой особенно поздно. Не было никаких тёмных переулков, или отморозков, пытавшихся её ограбить. Был лишь бежевый плащ и стон. Она увидела ЕГО. В тот день он влип в какую-то привычную уже для себя переделку. Будучи иногда слишком самонадеянным, он получил удар…как бишь его там? Ангельским клинком. В плечо. Для ангела не смертельно, но неприятно. На чью-то помощь он не рассчитывал, поэтому приземлился далеко от людных мест, но…будь ты проклят, Купидон!       В общем, она, не слушая возражений, отвела его к себе домой, перевязала его рану (которая и так уже почти затянулась) и угостила чаем. Пить он не стал. Лишь смотрел на неё в своей излюбленной манере: не мигая, не демонстрируя эмоций, бесцеремонно. Они стали видеться чаще. Он стал чуть более разговорчивым. Начал понимать её эмоции и чувствовать настроение. Соблюдал даже личную границу! Они гуляли почти каждый вечер. Они — человек и ангел. Двадцатилетняя девушка и свидетель попытки воздвигнуть Вавилонскую башню. Она никогда раньше не рассказывала о чём они говорили, но всегда указывала на то, что им вместе было комфортно…       Он не сразу раскрыл карты. Какое-то время мама считала его забавным аутистом. Но всё стало явным не по его желанию.       Однажды она не пришла на встречу. Причина тому была. Отвергнутый несколько лет назад ею парень решил отомстить. Ведь месть — блюдо, которое подают холодным. Он увидел её в компании мужчины. И ему сорвало крышу. В общем, он плеснул кислотой ей в лицо. Ожоги были страшными, потому что не оказалось воды, чтобы быстрее умыться. Серые, как осеннее небо, глаза ослепли. Юное лицо превратилось в жуткую маску. Кастиэль — так зовут моего отца — нашёл её в том самом переулке, где и она его впервые. Она плакала и прикрывала лицо руками. Он, не проронив ни слова, убрал её руки с лица. Его взору предстала ужасающая картина для человека. Не слушая просьб мамы не смотреть на неё такую, он прикоснулся к её лицу. Тогда ему пришлось рассказать всю правду о себе. Ведь обычный человек исцелять не умеет, не так ли?       Они впервые были так близко друг к другу — она обняла его.       Кастиэль узнал обо мне спустя шестнадцать лет, когда мама умерла от рака. Явился ко мне, когда я сидела рядом с опустевшей больничной койкой. Коротко сказал «мне жаль». Тогда я уже знала. Перед смертью она рассказала мне всё. «Кастиэль, ты винишь себя? За то, что не исцелил её. За то, что тебя не было рядом. За то, что появился в её жизни.» Он лишь отвёл взгляд.       Я отправилась с ним. Мне было опасно одной. Раньше меня защищала мама, теперь я живая мишень. Он перенёс меня в какой-то домик в горах. Не буду описывать наши многочисленные ссоры. Они скучны. Кричала и плакала только я. Он молча слушал. И иногда повторял «мне жаль». Господи, да дай же волю эмоциям! Но предо мной было столь древнее существо, что я впадала в ступор, когда задумывалась об этом. Сколько ему? Шесть миллионов лет? Больше? А мне — шестнадцать. И я потеряла маму.       Очередной раз я зашла слишком далеко. Я стащила ангельский клинок. Надумала угрожать. — Говори со мной или я пущу его в ход! — кричала я, крепко сжимая оружие. — Не надо, — просил он, протягивая вперед руку, — опусти. — Нет! Говори со мной! — меня было не остановить, — или я что-то с собой сделаю. Он ведь убьёт меня? Я забыла вдуматься в то, что предо мной — ангел, и он сможет обезоружить меня в мгновение ока. Но он этого не сделал. Позже я поняла почему. Уважение моей свободы воли. Он — мой отец, но только я — хозяйка себе. — Что ты хочешь услышать? — Только не то, что тебе жаль. Он сел на ручку кресла. Вздохнул. — Я виноват, — начал он, — я во многом виноват. Я многое сотворил, многое допустил. Я признаюсь, что не следил за ней. Выпустил из виду на целых шестнадцать лет. — Для тебя это мелочь, да? — процедила я сквозь зубы. — Да, — ответил он, глядя мне в глаза. Мы молчали. Я давно позабыла об ангельском клинке. Я была уже не так зла, ведь он был честен со мной. — Мы говорили с ней об именах, которые нам нравятся, — тихо сказал он, нарушив тишину, — она никогда не слышала тех, что нравятся мне. Некоторые даже не могла выговорить. Я не понимал к чему она об этом заговорила. Кастиэль улыбнулся, погружаясь в воспоминания. — Она была красивой. Даже тогда, — он имел в виду случай с кислотой, — её внешность была для меня не так важна, как душа. Она заботилась обо мне. Обо мне! Всё должно было быть наоборот. Тогда я чувствовал себя созданным с какой-то целью. Мне не хватало этого. Не хватало предназначения. Я не искал её нарочно. Так вышло.       Невольно я фыркнула. Вышло, как же. Но моя жажда уничтожить Купидона становилась глуше. — Я был удивлён, когда узнал, как тебя зовут, — продолжил Кастиэль, — но я назвал бы тебя так же. Я перебила его. — Хавива — что за ужас? Никогда не любила своё имя. И не понимала. — Хавива значит «любимая», — пояснил Кастиэль, — ты, Хавива, — моя любимая. Я не успела опомниться, как он уже был рядом со мной. Он обнял меня. Как тогда обняла его мама. И я почувствовала. Почувствовала, как обнимаю небо, всё сущее, Вселенную. Я зарыдала. Так отчаянно. Наконец-то мне стало легче. Объятия ангела исцеляют душу. Груз потерь, непонимания и обиды исчез разом, сменившись на покой и тепло, покинув моё тело через слёзы. Нет ничего в мире, что можно сравнить с объятиями ангела…любящего отца. Любящего той безграничной и священной любовью. Я, шестнадцатилетняя девочка, успею узнать его лучше и принять. Главное я уже сделала. Я простила их…