Прошлого дела

Пол спортивного зала был похож на разбитую шахматную доску — квадраты солнечного света вытягивались, осторожно лизали скамьи и сменную обувь вдоль стены. Воздух все еще вибрировал от напряжения. Кисть чуть согнулась, кончики пальцев скользнули по поверхности мяча, отправляя его в корзину. Волнение не отпускало. Кисе облизывал соленые от пота губы, с закрытыми глазами вспоминал каждый свой шаг — но это лишь тренировочный товарищеский матч с соседней школой. Это не то, о чем стоит переживать — они выиграли, как и всегда. — Долго собираешься здесь торчать? Кисе обернулся на голос. Аомине замер на пороге. — Я думал, ты ушел самый первый. Мяч откатился к ногам Аомине, и тот наклонился, поднимая. Сумка соскользнула с плеча. — А ты — нет. Подошвы его школьных ботинок скрипели — и деревянный пол отзывался таким же тягучим скрипом. Кисе показалось забавным, что он был в сменке. Сколько времени прошло с окончания матча? — Ну же, Кисе. Что на этот раз? Аомине улыбался. И это было похоже на радость от игры с достойным соперником как вначале — Кисе помнил свою первую с ним встречу. И воодушевление от невозможности достичь идеала. И ребяческий задор — с тех пор прошло два с лишним года. Больше всего на свете ему не хотелось покидать этот спортивный зал. Не хотелось, чтобы эта пора взросления проходила так быстро. — Я надеюсь, ты не собираешься ныть? — Аомине вытянулся, прицеливаясь, и мяч скользнул в раскрытую пасть кольца — Кисе показалось, он слышал, как щелкнули зубы. — Ты слишком плохо обо мне думаешь, Аомине-чи. Нужно мячи убрать — мы здесь последние. Усмешка и задорный блеск в прищуренных глазах. Кисе у скамьи стянул майку с эмблемой школы. Волнение не желало отпускать. Его костлявые пальцы вцепились в горло, от паники вспотели ладони. — Лови. Аомине кинул ему мяч и Кисе поймал, выронив майку. А потом Дайки сжал его плечи, заставляя отступить назад, и толкнул в кладовку, ногой закрыв дверь. Голая спина уперлась в стенку шкафа. — Аомине-чи… — Ты никогда не переиграешь меня, Кисе, — хищная улыбка скалилась совсем рядом, — но можешь попробовать. Как вначале. — Какого черта, отпусти! Ярче всего сияли глаза, самого Аомине с его смуглой кожей почти полностью поглотил полумрак. Где-то в углу, задетые ногами, попадали с грохотом спортивные снаряды. Кисе почувствовал, как пальцы, теперь по-настоящему, сжались на его шее. Аомине начал шептать ему на ухо, положив вторую руку на грудь: — Старайся, старайся как можно лучше, Кисе. Наблюдай за мной — ты в этом преуспел. — Какого хрена, Аомине! Отпусти! Его схватили за волосы и дернули назад, заставляя запрокинуть голову. Он судорожно сглотнул — Аомине навис над ним, и глаза его загорелись еще ярче. Пальцы второй руки скользнули по животу вниз, на долю секунду задержавшись на резинке шорт. — Ты что твори… — и Кисе подавился воздухом прежде, чем успел договорить. Пальцы Аомине грубо сжали его член. Его приоткрытый рот ловил каждый выдох Кисе. Он тянул за волосы сильнее и сильнее, цеплял взглядом, не давая отвернуться. — Ты даже сейчас слабее меня. Кисе зашипел, попытался вывернуться, но Аомине сильнее сжал обхватившую член ладонь, задвигал ей, и шипение сделалось сдавленным, почти болезненным. Кисе жмурился, цепляясь руками за чужие и пытаясь свести ноги, которые так бессовестно раздвигали коленом. Он распахнул глаза, когда Аомине дразняще лизнул левый сосок. — Соленый. — Твою ж… Укусили, и он снова замолчал. Шорты вместе с трусами рванули вниз. Короткие темные волосы щекотали кожу, и Кисе болезненно кусал нижнюю губу, стараясь унять бешеное сердцебиение, и он задышал чаще, когда горячий язык обвел ямку пупка и спустился ниже. У него подкашивались ноги, пальцы впивались в широкие плечи, затянутые в школьный свитер. Волосы налипли на лоб. — А-Аомине… — Попроси меня. Хищная улыбка появлялась и исчезала. Он смотрел Кисе прямо в глаза, и было ясно, что не собирается останавливаться — хотел услышать это и от него лично. Но тот упрямо молчал, хмурясь и облизывая прокушенную губу. Капли пота щекотали виски. — Я… — Не мямли. Аомине надавил пальцем на головку, и Кисе заскулил как подбитая собака, комкая в кулак свитер. — Отпусти меня… Аомине, отпусти. Что-то незаметное, как тень от пролетающей птицы или упавшая на щеку капля дождя, скользнуло по лицу Аомине, и он перестал играться. Кисе смотрел на него широко распахнутыми глазами. На языке перекатывались шарики слов — он чувствовал, как они закатываются в глотку и со звуком сбиваемых кеглей проваливаются в скрученный жгутом желудок. — Так всегда, Кисе. Низкий голос давил вместе с полумраком, в котором уже можно было различить очертания волейбольных мячей, развешанных на стенах лент, ракеток для бадминтона. Под ногой что-то треснуло — Кисе проследил взглядом, но лишь сильнее стиснул зубы, а потом снова зажмурился — Аомине лизнул головку, неторопливо, и Кисе вцепился рукой в его волосы — точно окунул в чернила. Короткие, они сначала укололи ладонь — его нервы были натянуты, и даже каждая скатившаяся капля пота вызывала мелкую дрожь. Аомине сжал в горсти яйца, выдавливая порцию всхлипов, и начал тщательно, как запачканную сладким руку, вылизывать член. Второй рукой он сжимал напряженное бедро — ну же, расслабься, придурок! Он знал, что еще немного — и ноги у Кисе подкосятся. Головка скользнула по нёбу, и Аомине, выпустив член изо рта, оттянул зубами крайнюю плоть, ловя на слух сдавленный вскрик и заставляя Кисе наклониться, почти лечь ему на спину. Соленый пот пощипывал на языке. — Перестань… Его голос звучал чуть выше обычного, он почти умолял. Аомине закрыл глаза, когда пальцы с новой силой впились в его волосы — слишком короткие, чтобы так же сладострастно оттянуть назад, запрокинуть голову и заставить пристыжено смотреть. Он снова вобрал в себя член и начал сосать еще медленнее. Каждое его движение — острая, почти болезненная дрожь в напряженных ногах. Кисе облизывал губы, сглатывал обильную слюну и старался быть как можно тише. Подошвы кроссовок скрипели на пыльном полу, стенка шкафа холодила голую спину. Он заходился безмолвными просьбами и молитвами все это прекратить, когда горячее дыхание касалось лобка, а язык неторопливо очерчивал головку. Он там узоры рисует, что ли? — Кисе. То, как произносит имя, как впивается ногтями в кожу, как наклоняется, как дотрагивается до напряженного живота… — Кисе. Улыбка снова уколола — и Аомине выпрямился во весь рост, вдавил Кисе в шкаф и резко, быстро задвигал рукой. Его взгляд жадно бродил по чужому лицу, цепляя едва заметный впотьмах румянец, капли пота и налипшие на лоб волосы. Он чувствовал, как часто вздымается грудь Кисе и как громко бьется сердце. И в момент, когда сперма запачкала руку, он почти зашелся восторженным смехом, неотрывно смотря в эти распахнувшиеся глаза, на впившиеся в нижнюю губу зубы — и ощутил, как с силой сжали его плечи. Изо рта вырывались облачка пара — и стало чуть прохладнее. Пот быстро высыхал, но Аомине и не думал отпускать. Он показательно медленно облизал каждый палец, продолжая улыбаться. Во взгляде было столько торжества, что Кисе сжался, умоляя пол провалиться под ним. Когда цепкие пальцы ухватили его за подбородок, он попытался отвернуться. Тогда скользкие губы впечатались в щеку, а затем его с силой укусили за ухо, оттянули сережку. — Аомине Дайки, куда провалился, задница?! — голос рассерженной Сатсуки проник через дверь, и оба парня вздрогнули. Кисе от испуга, Аомине — от удивления. — Что… что она тут делает?! — яростно шептали ему в лицо, а Дайки лишь хмурился. — Она наткнулась на меня по пути в магазин и решила подождать. Он говорил спокойно, и лицо его не выражало ничего, кроме привычной скуки. Казалось, он растерял весь свой запал. — Кисе! Аомине! — Одевайся, чего стоишь? — шепотом приказал Аомине, подбираясь к двери. Кисе поворчал, но шорты с трусами натянул. Кожу на щеке стянуло неприятной коркой, ухо болело. Что это было, твою мать?