"Тебе это нужно."

Тихий, безумно приятный голос снова нашептывает тебе, что делать. Около года назад это привело к не самым лучшим последствиям и ныне ты стараешься не повиноваться ему столь же слепо и доверчиво, умея сжать руку в кулак и сказать «нет». Однако у тебя не то, чтобы был выбор на данный момент. Выбор есть всегда, но сейчас тебя почти трясет от осознания того, о чем он тебя просит. Многое изменилось с тех пор. Ты больше не пугливый пацаненок, дрожащий от каждого резкого звука (пускай что-то такое в тебе осталось до сих пор, но от этого уже не избавиться), но и источник голоса теперь не имеет характерного синеватого оттенка всей площади тела. И, к тому же, достаточно осязаем. И сейчас он сжимает твои металлические пальцы, обнимая со спины, крепко прижимая к себе. Говорит: «давай, пирожок, я знаю, что тебе это нужно.» Синие татуировки на твоей груди, на твоих ребрах, уходящие к рваному плечу, которое, в свою очередь, в какой-то момент сменяет плоть на железо, едва-едва светятся почти белым, а ты глухо хрипишь от бессилия и отчаяния. Нет. Тебе это не нужно. Тебе страшно, тебе где-то даже больно, ты хочешь вырваться, но уже слишком поздно. Да, ты больше не пугаешься каждого звука, но полноценной и непоколебимой уверенности в себе как не было, так и нет. «Добей его». Корчащийся в агонии мужчина перед тобой, скулящий от боли — очередной бандит, ничего особенного. Если бы ты до сих пор мог заставить себя свыкнуться с мыслью об осознанном убийстве… смерть ему наверняка видится единственным спасением. По крайней мере, сложно видеть ее иначе, когда стал жертвой в очередной, блять, раз, когда бедовый президент Гипериона — Красавчик, мать его, Джек — решил проявить свою дикую натуру, используя именно тебя. Именно с помощью диковатой и явно ничего не умеющей сирены. «Не могу». «Можешь». Это не Гелиос. Это не сотни гиперионцев. Это всего лишь какой-то мелкий вор, позволивший себе слишком многое, но ты до сих пор не можешь понять, что легко и вместе с тем весьма жестко отнять чью-то жизнь на Пандоре — то же, что выпить с утра чашку чего-нибудь горячего, когда у тебя есть на это время. Ты очень наивен для этой планеты, для этого человека, который так упоенно шепчет тебе на ухо, который уже срывается на оскорбления, словно бы обидными словами пытаясь подтолкнуть тебя к действию. «Ну же. Выпусти ему кишки наконец, заебал». Ты нервно всхлипываешь, ничего не отвечая, на несколько сантиметров складывая неосязаемые, состоящие из света крылья, словно бы поредевшие от времени. «Вот только не надо сопли разводить!» Ты крепче сжимаешь его руку в своей протезированной, заставляешь себя закрыть глаза и сжать чужие внутренности в невидимой, но сильной хватке. Это… Сложно. Не потому, что ты физически не можешь, а потому, что не можешь сказать себе, что так надо. Ты решаешься. Ты слышишь звук разрываемого мяса и тебе хочется проблеваться. Ты ничего не видишь, но одного звука и резковатого запаха тебе хватает, когда Джек за твоей спиной не то восторженно, не то облегченно (в духе этакого «ну наконец-то») восклицает и не сдерживает довольного, короткого смеха. Не открывая глаз, ты валишься на колени, прикрываешь рот рукой. Второй уже вляпываешься во что-то мокрое и липкое. Ты догадываешься, что это, и от того сильнее хочется реветь, как обиженная и напуганная пятилетка. «Ладно, пойдем. На большее тебя все равно не хватит, тряпка». Он подхватывает тебя под рёбрами, поднимает и уводит куда-то, пока ты все ещё жмуришься и сдерживаешь рвотные позывы. «Не расстраивайся ты так. Этот кусок говна только этого и заслуживал». Коротко он целует щеку, на секунду останавливаясь. И тогда ты уже не можешь сдержать себя, тихо и судорожно рыдая, ты крепко обнимаешь его, уткнувшись носом в широкое плечо, сжимая в дрожащих (по крайней мере дрожали те, что состояли из плоти и крови) пальцах жесткую ткань его куртки. А он осторожно обнимает тебя в ответ, глухо посмеиваясь, второй рукой проводя по волосам. «Ну, ну… успокойся, тыковка. Все в порядке».