За запертой дверью

— А Вы, Ада, чего молчите? — Вера Александровна развернулась в кресле, вальяжно закинув ногу на подлокотник. Елена Владимировна стояла у этажерки, улыбалась, крутила ножку бокала. Мария Геннадьевна сидела на спинке дивана, спустив ноги на его подушки, и курила. Ольга Борисовна гремела на кухне. Катенька сидела у стены, о чем-то смеялась. Ночь была по-своему чудесна. Уже знакомая квартира знакомо пахла знакомыми сигаретами, и в старых колонках мурлыкал старый джаз, но не могла — нет, не могла! — Ада более расслабиться, почувствовать теплоту компании, громко говорить и громко смеяться. Она стояла рядом. Она была свежая, как обычно, и она заставляла мою Аду искриться, как шампанское, изнутри. Нет, быть собой она не могла. Иногда ей казалось, что она вообще не может больше быть. И всё же была она по-особенному счастлива, глядя на всех, слушая горячие разговоры. Сидеть с ними в одной гостиной. Улыбаться. Пить. Пить. Нет, алкоголь не радовал Аду тем вечером. Она бросила на Елену Владимировну беглый — лишь бы только он остался незамеченным! — взгляд. Как далеки они были. Стояли там, в одной теплой гостиной, и были бесконечно далеки. Не видели друг друга. Ада не могла — действительно не могла — смотреть на неё. Казалось, задержись она хотя бы на мгновение — и всё пропадет, сгорит, умрет. Но не смотреть, не смотреть было ещё больнее. Это чувство Ада не могла достойно объяснить, как и все те, кто когда-либо его испытывал. Слов не хватало. Всегда не хватало.  — Пойдемте, — Вера Александровна встала и кивнула лаборантке, — выйдем на минуточку.  — Да оставь ты её, Вера, — Елена Владимировна улыбнулась им обеим. — Дай человеку выпить.  — Пей. Мы вернемся сейчас. Женщина вытащила Аду в соседнюю комнату. Кровать помнила шерстяное платье Лили.  — Что случилось?  — Две вещи. Ада, я не должна говорить Вам этого. А Вы не должны это слушать.  — Я слушаю. Вера Александровна тяжело вздохнула и отошла к окну.  — Я даже не знаю, как объяснить это себе, не то, что Вам, Ада.  — Я думаю, знаете.  — Меня мучит совесть. За то, что случилось в этой самой комнате.  — Это объяснимо.  — Я думаю об этом. Каждый день. Женщина многозначительно замолчала и обернулась на Аду.  — Она не в обиде на Вас.  — Я знаю. Знаю. Я вообще-то пытаюсь сказать Вам, что я думаю о Лилии Игоревне. Боже. Ада улыбнулась.  — Я, наверное, не понимаю чего-то, но…  — Но.  — Бросьте. Вы нравитесь ей.  — Это не делает меня лучше. Это ничего не меняет.  — Так поменяйте. Преподавательница оперлась на подоконник.  — Вы замечали, что зимние ночи теплее? Постоянно тянет на сантименты. Мы с ней знакомы много лет. Я говорила Вам, Ада, я люблю её, но я никогда не думала, что я когда-нибудь, вот так же, как сейчас, буду стоять по вечерам в своей темной квартире и вспоминать о ней. Ада почувствовала, как кто-то маленький зажег бенгальский огонь в её сердце. Никогда, никогда она не думала, что один человек может смотреть в небо и думать о ком-то, когда этот кто-то смотрит в то же самое небо и тоже думает о нем в ответ.  — Вера Александровна.  — Да?  — Вы же понимаете, какая это редкость для вас обеих.  — Для нас, — рассмеялась преподавательница, — для каких нас?  — Не будьте ребенком. Зачем эта драма? Вы ведь обе хотите одного.  — Я старая, Ада. Она — молодая. У нас нет перспективы. Всё закончится, еле успев начаться.  — Всё заканчивается.  — Не так быстро. Какой тогда смысл?  — Но ведь так хочет Ваше сердце. Да и разве можно остановить мгновение и наслаждаться им? Повисла тишина.  — Вы можете себе это представить?  — Я могу представить всё.  — А я, видите, не могу.  — Не представляйте. Реальность редко сходится с надеждой. Лучше расскажите ей обо всем и тогда сами все увидите.  — Я не расскажу. Не смогу.  — Тогда придется мне. Что хотите делайте. Хоть стреляйте. Она не мечтает целовать Вас и обнимать в постели, а, понимаете, Вера Александровна, больше всего ей хочется просто существовать с Вами рядом. Даже не смотреть на Вас, не слушать Вас, а просто быть. Разве может что-то быть чище и дороже?  — Она так сказала?  — Она сказала не это. Но её слов мне хватило. Преподавательница улыбнулась. Прикрыла лицо ладонью. Одинокая слеза скатилась по её щеке.  — Меня никогда никто не любил так. Значит, наверное, вообще никогда не любил. Лиличка. Как, должно быть, она несчастна!  — Не думаю. Она вполне счастлива Вас любить. Поверьте мне. Вера Александровна подошла к девушке и крепко обняла её.  — Это первое. Есть ещё кое-что.  — Что?  — Елена Владимировна уезжает через неделю на конференцию. Ада почувствовала, как что-то упало внутри. Глухо ударилось.  — Надолго? — Выдавила она из себя.  — Нет. Но дорога длинная. Где-то три недели. Месяц.  — Она ведь только приехала.  — Её пригласили на серьезное мероприятие. Меня тоже приглашали, но, увы, у меня есть дела здесь. Она едет со своим ассистентом.  — Кто её ассистент? — Выжала из себя Ада, отведя глаза от женщины. Что-то безумным вихрем взвивалось в сердце девушки. Месяц, поезд, гостиница, кофе, бейджи с именами, Елена Владимировна и некий кто-то. Нет, нет. Нет. Как мог кто-то, пусть, пусть даже не зная об этом, вот так отбирать у неё то, что пусть ей и не принадлежит? Как мог кто-то быть там, быть с ней в одном купе, в одном вагоне, кто? Кто мог быть с ней в одной гостинице, в одном номере, печатать её доклад, сидеть с ней вдвоем за одним столом? Вера Александровна улыбнулась.  — Вы.