Чашка +45

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Shingeki no Kyojin

Основные персонажи:
Армин Арлерт, Ривай Аккерман (Леви)
Пэйринг:
Ривай Аккерман/Армин Арлерт
Рейтинг:
G
Жанры:
Романтика
Предупреждения:
OOC, Нецензурная лексика
Размер:
Мини, 4 страницы, 1 часть
Статус:
закончен

Награды от читателей:
 
Пока нет
Описание:
Армину не хватает смелости, чтобы признаться Риваю в любви, и поэтому он придумывает план.

Публикация на других ресурсах:
Запрещено в любом виде
14 октября 2016, 18:41
Умом Армин понимал, что ему крышка. Вряд ли суровый капрал правильно поймёт те порывы души, что заставили Армина пойти на подобное. Но, как сказал недавно Жан, баюкая вправленную после вывиха руку — результат неудачной попытки покрасоваться перед Микасой на тренировке, даже лучшие из людей, влюбившись, становятся теми ещё придурками. Армин же себя к лучшим и вовсе не относил. Тихонько вздохнув, он зажёг свечу, на всякий случай подпёр ящиком дверь в кладовку (хотя кто бы вздумал ломиться сюда после отбоя?), отстегнул привод и наконец развернул тряпицу, доставая то, ради чего не спал ночью. И вдобавок совершил столько нарушений, что хватило бы на неделю нарядов вне очереди. Очень бережно он поставил на ящик любимую чашку капрала Ривая.

Ради неё Армин взял со склада привод — пусть и свой собственный, но в неурочное время и без соответствующих отметок в учётной книге. Проник в комнату Ривая, воспользовавшись открытым по случаю летней жары окном, и нагло умыкнул его любимую чашку! Конечно, Армин собирался её потом вернуть — как только исполнит задуманное.

Армин достал кисть и баночку ярко-алой краски. Та вообще-то предназначалась для полов — но он надеялся, что и на фаянс неплохо ляжет. Как же всё-таки удачно вышло, что кто-то из снабженцев напутал что-то и вместе с коричневой краской купил ещё и банку красной. Выговор за такую небрежность бедолага, конечно, получил, но краску всё равно пустили в ход, смешав с коричневой. И теперь пол в коридоре у офицерских комнат имел немного другой оттенок. Но Армин, осенённый идеей, успел набрать и припрятать немного красной краски. Которую теперь намеревался пустить в дело.

Обмакнув кисть в баночку, он аккуратно вывел на кипенно-белом боку чашки контур первого красного сердечка...

Сказать точно, когда именно в нём зародились эти чувства, Армин не мог. Поначалу он наблюдал за Риваем, желая перенять опыт. Армин хорошо понимал, что сам он — слаб. И в бою, скорее всего, долго не протянет. Он и Трост-то пережил только чудом. То ли дело Ривай! Сильнейшим воином человечества его называли отнюдь не за красивые глаза. Пусть сам капрал, когда слышал это прозвище, только кривился и ворчал что-то про придурков — но кого это волновало. И Армин следил за ним и неумело пытался повторять приёмы. Думал даже, не попробовать ли оценить, чем же так удобен обратный хват, но постеснялся. Народ-то в разведке глазастый, заметят, запишут в подражатели — и проходу не будет от насмешек. Ведь куда такому слабаку, как Армин, подражать сильнейшему воину человечества! И не объяснишь, что он просто жить хочет. Глупо было, конечно, морочить себе голову тем, кто там что скажет, когда речь идёт о вопросах жизни и смерти... но Армин, даже понимая это, ничего с собой поделать не мог.

В один прекрасный день все эти мысли вдруг отступили на второй план — когда Армин поймал себя на том, что просто любуется Риваем. Не приглядывается, не анализирует, не пытается запомнить его действия, чтобы впоследствии повторить — только жадно глядит, наслаждаясь зрелищем.

Вот Ривай выписывает в воздухе изящный пируэт и наносит один-единственный удар по тренировочному фанерному "титану" — как всегда, точно, настоящий титан уже рухнул бы наземь, исходя паром... А вот Ривай во время тренировки по рукопашной — один против командора и майора Захариуса, однако те лишь кружат возле него, пытаясь взять в клещи, но приближаться не торопятся. В драке капрал страшен, как десять демонов, и четверых таких противников способен в блинчик раскатать и в кучку сложить, не то что двоих. Товарищей по оружию, ясное дело, калечить не станет — но всё равно к нему так просто не подойдёшь... Или Ривай верхом — тоже зрелище. Сидит, как влитой, но при этом кажется спокойным и расслабленным, словно он не в седле, а в мягком кресле с чашечкой чаю. Норовистый конь под ним фыркает и прядёт ушами, но всё равно послушен каждому жесту — то снимается с места в галоп, то птицей взлетает над препятствием, то замирает, стоит только Риваю слегка натянуть повод... Словом, когда ни взглянешь — глаз не отвести.

До Армина не сразу дошло, почему ему так нравится смотреть на Ривая. Картина начала проясняться, лишь когда Армин поймал себя на желании прикоснуться. Он... хотел Ривая? Или, возможно, испытывал нечто большее? Так или иначе, но теперь все их нечастые столкновения были пропитаны ужасной неловкостью. Вернее, Ривай едва ли испытывал нечто подобное — а вот Армин в его присутствии двух слов связать не мог, хотя обычно не страдал косноязычием. И не знал, куда глаза деть, чтобы не пялиться — на тонкие, чуть обветренные губы, на морщинку между бровей, на небольшие аккуратные уши, трогательно розовые на просвет, на руки со сбитыми костяшками и коротко обрезанными ногтями, на крепкие плечи, обтянутые белой рубашкой, на тонкую талию, подчёркнутую ремнём, на... ох! Словом, не пялиться никак не получалось.

А уж когда они недавно столкнулись в бане перед отбоем, Армин вовсе чуть со стыда не умер. Баня уже почти опустела, кроме них двоих, там находились ещё только трое солдат, да и те уже заканчивали мыться. И надо же было Риваю бросить: "Арлерт, потри-ка мне спину!" Армин послушно взялся за дело, дрожа от такой близости к абсолютно голому Риваю, от прикосновений к его разгоряченной коже, влажной, скользкой от мыла... И отсчитывал мгновения до того момента, как Ривай повернётся, увидит его стояк и пришибёт к чертям за такое безобразие. Хорошо хоть, что те трое ушли раньше, и что Армин с самого начала стоял к ним спиной. А от Ривая он потом всё-таки успел отвернуться — тот лишь хмыкнул что-то невнятное, но "приподнятого настроения" Армина, кажется, не заметил.

Надо сказать, в чувствах Армин не особенно разбирался. То, что можно было постигнуть разумом, понимал влёт, а чувства... Поди разбери, отчего это сердце в груди вдруг сбивается с ритма и начинает трепыхаться, как пойманная пичужка? Что он испытывает к Риваю не просто влечение, Армин сообразил, когда во время пятьдесят седьмой вылазки волновался за него почти так же, как и за Эрена с Микасой. Вернее, так же сильно, но несколько иначе. Казалось бы, выдумал, о ком беспокоиться — разве тот, кого называют сильнейшим воином человечества, не найдёт способ вернуться из вылазки живым? Но Ривай мог погибнуть, защищая Эрена, как ему было приказано. Или кого-то ещё — мало ли, что может случиться во время сражения... Словом, Армин считал, что повод для волнения у него всё-таки был.

Хорошенько всё обдумав, Армин решил, что не стоит молчать о своих чувствах. Тем более, про Ривая говорили, что он как раз с парнями не прочь, а вот девушками не интересуется вовсе. Может, и не оттолкнёт. А если и да — всё равно; как не попытаться, когда жить осталось, может, всего ничего. Одна беда — в присутствии Ривая у Армина словно язык отнимался. Потому он и придумал этот план с чашкой: такое капрал точно не пропустит, а делать вид, будто он тут ни при чём, Армин не собирался. И там уж придётся сказать, хочешь не хочешь.

Дорисовав последнее, седьмое по счету сердечко (говорили, что семь — счастливое число), Армин полюбовался на результат своих трудов и начал собираться. Предстояло ещё вернуть чашку на место.

***


— Кто?!

Нет, Армин, конечно, предполагал, что Ривай может не оценить тот посыл, который он вкладывал в свой поступок, но такой сильной реакции как-то не ожидал. Гневно сощуренные глаза, брезгливо искривлённый рот... и этот тихий угрожающий рык, услышав который, даже командор насторожился, не донеся до рта очередную ложку пшёнки. Остальные зашептались; те, кто сидел ближе к Риваю, передавали другим, что, собственно, случилось, а он стоял между столами, держа на ладони разрисованную чашку, и обводил хмурым взглядом, казалось, каждого по очереди. Кто-то хихикал, кто-то молчал и изо всех сил пытался стать незаметнее, чтобы не навлечь на себя гнев; Армин же... видно, чем-то выдал себя, хотя старался держаться спокойно — он вовсе не собирался признаваться в своих чувствах в присутствии всей разведки, собравшейся за завтраком.

Ривай, встретившись с ним взглядом, усмехнулся, в считанные секунды преодолел разделявшее их расстояние и цепко ухватил Армина за руку. Посмотрел на оставшиеся у него на пальцах красноватые разводы от краски, которые даже при помощи растворителя не получилось оттереть до конца, и резко сунул ему в руки злосчастную чашку.

— Отмывай теперь!

— Но, капрал... простите... Это вряд ли отмоется!

— А меня ебёт? Приказ отмыть слышал? Слышал. А уж как ты его выполнишь — твои трудности.

Похоже, Ривай всё-таки злился. Он был не из тех офицеров, которые отдают подчинённым приказы, не отличающиеся даже проблеском здравого смысла, а потом потешаются, наблюдая, как те пытаются выкрутиться. В разведке таких вообще не водилось, потому что за подобное в два счёта могли разжаловать. А вот в кадетском корпусе парочка младших инструкторов могла под настроение развлечься подобным образом. Но Армина предпочитали не трогать — после того, как один из тех инструкторов послал его за спиртом для протирки оптических осей, а в итоге получил от Шадиса пинка в прямом и переносном смысле и с треском вылетел аж на гражданку. Однако теперь ситуация была явно не в его пользу. Армин вытянулся в струнку перед Риваем, прямо с чашкой в руках отдавая честь, и, развернувшись, потопал в казарму за остатками растворителя.

Спустя почти двадцать минут упорных трудов злосчастная чашка выглядела так, словно её хорошенько перемазали свежей кровью — и это всё, чего Армин смог добиться. С тоскливым вздохом он смочил растворителем последний ещё остававшийся чистым угол тряпицы и вновь принялся тереть, размазывая красную краску по белому гладкому боку чашки. Ещё, и ещё... Армину даже показалось, что дело наконец-то пошло на лад; обрадовавшись, он надавил сильнее — и чашка треснула в руках, впиваясь в пальцы острыми осколками. Армин вскрикнул, уронив наземь то, что осталось от чашки, — и невольно сжался, замер на месте, когда ему на плечо опустилась рука.

— Что ж ты придурок-то такой, Арлерт? Вроде умный ведь, — злости в голосе Ривая уже не было, зато прослеживалось нечто похожее на сочувствие. — Пойдём, руки тебе перевяжу, — и он потянул Армина за собой.

— Простите, пожалуйста. Я вашу чашку разбил, — Армин чувствовал себя очень несчастным: хотел как лучше, а вышло...

— Да хуй с ней, — неожиданно ответил Ривай. — У меня таких ещё четыре штуки осталось — купил когда-то чайный сервиз на двенадцать персон. Там и чайник для заварки был, да только ему уже давно хана пришла. А чашки вот пока не перевелись. Ладно уж, новую достану. Лучше потрудись объяснить, что мешало признаться словами через рот и не строить из себя художника?

— Ну... Я... — с Армином случился очередной приступ косноязычия, но он, собрав все душевные силы, упрямо принялся объяснять, почему решил, что будет лучше именно так, а не, как выразился капрал, словами через рот. Вышло довольно долго и путано — за то время, пока Армин объяснял, Ривай успел почти довести его до своей комнаты. — А почему сюда, а не в лазарет?

— Эх, Арлерт, Арлерт, — усмехнулся тот. — Дурак ты всё-таки, хоть и умный. Чтоб ты знал, я к кому попало в бане жопой не поворачиваюсь и спину потереть не прошу. Понял? Если да, то заходи.

Армин понял. Напряжение, всё это время словно державшее его в цепких лапах, отпустило, и пришедшее ему на смену облегчение заставило улыбнуться. Взглянув на Ривая уже без прежней робости, Армин уверенно переступил порог.