Разница

Весна выдалась достаточно дождливой, но крепкий запах молодой травы и цветущих абрикосовых деревьев не позволяли путать майские дни с октябрьскими. Дождливый воздух с тепловатым ветром пробирался сквозь щель приоткрытой железной тяжелой двери школьного входа, что очень медленно закрывалась, если ее не толкнуть. Со старого навеса по сточной трубе стекала вода с бычками, что скидывали старшеклассники с окон на третьем этаже кабинета физики, и смешивались с лепестками абрикосовых цветочков, собираясь у разбитых бетонных ступенек и обнаженного кирпича у фундамента здания. Под окнами с деревянными рамами образовались заплесневелые подтеки, что появлялись при любой даже немного влажной погоде, а в коридорах пахло сыростью. Только гордая вывеска «Наша школа — территория без сквернословия» не меркла на фоне грязно-серого старого здания (что изначально было построено под больницу), ведь она была сделана из прочного материала, и ее ярко-красный след можно было легко увидеть и прочесть с улицы напротив, куда ученики сбегали в ларек, чтобы купить пачку лапши «Роллтон», помять ее и спрятать во внутренний карман пиджака, чтобы подъедать оттуда сухую лапшу во время уроков. Сегодня занятия кончились пораньше — вся школа должна была репетировать маршировку ко Дню Победы, и хоть все надеялись, что репетицию отменят из-за дождя, что шел весь день не переставая, как раз перед последним пятым уроком тот начал стихать и как раз к последнему звонку не было уже ни капли. Ури накинул на форму большой серый свитер, что заставляли снимать на уроках, несмотря на холод, закинул на плечо сумку-почтальонку, и вышел из школы, на полусогнутых проскользнув под окнами кабинета директора и покинув территорию через ограждение, с трудом карабкаясь кедами по скользким железным прутьям. Проверив, не испачкал ли брюки, Ури умчался прежде, чем классный руководитель успеет заметить, что его нет. Ури и пошел бы на репетицию, как ходил каждый раз столько же лет, сколько и учился в этой школе, но как-то жалко все это выглядело, а еще более жалкой была их якобы форма для маршировки, которая состояла из псевдопогон, нелепо короткого галстука на резинке, и еще более нелепого берета, который невозможно должным образом надеть или хотя бы подобрать под размер своей головы. Ведь их в классе было тридцать человек, и эта борьба за берет была хуже, чем за пирожное на общем бесплатном завтраке в пятницу. Ну и, кроме этого, у него были и свои дела. Кенни не участвовал в этих мероприятиях, за что получал свою порцию пиздюлей от классного руководителя из года в год. Волновало его это, мягко говоря, не сильно. Разве что раздражала необходимость еще два года просиживать штаны, когда мог уйти после девятого класса и начать работать. Неофициально, конечно, но какая разница? Сейчас Кенни пропускал не только репетицию, но и большую часть уроков, пропадая на подработке. Визиты к директору не имели конца, как и угрозы отчисления, хотя, ясное дело, что отчислять его никто не станет, чтобы не портить статистику школы. Потому и оценки Иннокентию рисовали, глядя в журнал сквозь пальцы. В школьных стенах он в самом деле выглядел нелепо, успев к своим годам подрасти почти до ста девяноста сантиметров, из-за чего сидя за партой его длинные ноги тянулись к впереди сидящему, поддевая стул носками ботинок. Возвышаясь над учителями и глядя на них своим равнодушным, уставшим взглядом, Кенни вводил их в смятениие, но по крайне мере освобождался от необходимости играть роль ученика перед доской, когда в реальном мире ему было семнадцать исключительно по паспорту. Глядя на него снизу вверх, Ури понимал, что формальный год разницы их возрастов на деле был ничем. Приближаясь к концу квартала, где за углом старого ларька с шаурмой Кенни ждал его, Ури только сильней погружался в собственные терзания, связанные с вопросом: чего он, уже заметно зрелый парень, которого волновали реальные, достаточно взрослые проблемы, связался с таким, как Ури? Доморощенный, живущий в комфорте с самого рождения и не знающий никаких особых бед, и чья единственная цель — получить свой аттестат, который, конечно, никуда от него, отличника с приличными родителями, не денется. Кенни говорил по таксофону, придерживая трубку правым плечом и сжимая сигарету в зубах, пока пытался зажечь спичку. Увидев Ури, он задержал на нем взгляд, давая понять, что заметил. — И че? — говорил он трубке телефона. — Ну и что тебе за это дадут? Ничего? Тогда нахуй надо, скажи им, что тебе некогда. Блядь, Кушель, — Кенни наконец зажег спичку и осторожно поднес к сигарете, подкурил, — ты знаешь сколько сейчас стоят ебучие гвоздики? Каждое девятое мая поднимают цены. То, что вы там классом скинулись не хватит, а тебе придется со своих доплачивать, так что шли их нахуй… не называй меня Кешей. Ури сдержал смешок. При знакомстве Кенни всегда просил не называть его Кешей, хотя Ури догадывался, что дома его только так и называют. Сложно было отделаться от ассоциаций с попугаем, а привычка Кенни зачесывать волосы назад (иногда те забавно поднимались, как хохолок, и он спешил их пригладить), в принципе заставляла представлять его в виде какого-то большого ворона. — Я все сказал, давай, — закончил Кенни разговор и повесил трубку, развернулся к Ури, вылезая из-под оранжевой ракушки таксофона, куда чтобы поместиться ему пришлось здорово сгорбиться. — Свалил или репетицию отменили? — Свалил, — ответил Ури, поправив ремешок сумки-почтальонки на плече. Противоречивые чувства наполняли его — и вина за то, что сбежал, и радость за то, что Кенни кивком одобрил его решение и кротким «ну пошли тогда» повел за собой черт знает куда. Ури приходилось спешить, чтобы поспевать за широкими шагами. Руки леденели от волнительного восторга, который Кенни в упор не замечал. Но Ури замечал все до последней детали: как менялся его голос, как чуть вздрагивали брови от какой-либо мысли — Кенни обычно был достаточно щедр в выражении эмоций, но только не своих настоящих, и все же микромимику контролировать он не мог —, как менялась походка от очередного ранения, как кровь под ногтями от темно-багровой становилась красной — значит Кенни снова резал свиней. Ури шел как можно ближе, позволяя его запаху окутать его: запах мыла и сигаретного дыма, иногда перегара, иногда земли и крови. Это так отличалось от приторных духов одноклассниц, которые они покупали за сто рублей в автомате на втором этаже торгового центра в продолговатых коробочках и брызгали ими друг друга. Шум от попсовых песен из динамиков мобильных телефонов на переменах и групповое пение с визгом было слишком далеко от глухой бетонной тишины на лестничной клетке случайного подъезда, где была бы открыта крыша. Кенни знал все подъезды, куда безопасно входить, и все крыши, что были открыты, как и все ларьки, где можно купить сигарет, не показывая паспорт. Изначальный интерес Ури к его личности заключался в понимании, что рядом с Кенни он сможет испытать новые ощущения и пережить нечто, до чего бы он никогда не добрался сам со своей натурой домоседа и на что вряд ли бы ему хватило решимости с его-то воспитанием «учись хорошо и не выделяйся». Только при всем старании «не выделяться» Ури не мог — его стремление к познанию сути вещей сыграло против него, сотворив из его личности образ человека, у которого всегда можно списать, и который слишком добр и мягок, чтобы отказать хотя бы раз. К счастью, травли в его сторону никогда не было — услуга за услугу, как-никак, и расстояние между ним и одноклассниками было достаточно велико, но Ури никогда не стремился его преодолеть. В конце концов, у них не было ничего общего, кроме кабинета, где они складывали сменную обувь перед началом уроков. — Заходи, — сказал Кенни, придерживая дверь подъезда. Ури мог спокойно пройти под его вытянутой рукой, не задевая ее головой. Пиликанье домофона мгновенно стихло, когда дверь закрылась, прикрыв железом тускловатые лучи солнца, процеженные сквозь тяжелые дождевые облака. Подъезд наполнил мрак и вонь ссанины. Ури помнил этот дом. В какой-то момент легкая жажда приключений отошла на второй план, и Ури даже не заметил, как это случилось — просто однажды, возвращаясь домой после прогулки с Кенни, поймал себя на мысли, что хотел бы пригласить его к себе. Ури тогда шел глубокой зимней ночью по дворам, подминая подошвой ботинок хрустящий снег, что искрился под светом фонарных столбов, и вокруг стояла полная тишина — плеер сел, так что пришлось идти без музыки. Дома все уже спали, и Ури быстро и тихо, насколько это было возможно, разделся и отправился в ванную, чтобы принять горячий душ. Замерзшие руки и ноги приятно покалывало кипятком, и Ури чуть убавил температуру воды до комфортной, зачесал пальцами отросшие почти до плеч волосы, которые сегодня Кенни ему посоветовал постричь — намотал светлую прядь на палец и сказал, что ему нужна стрижка, и что, если Ури хочет, Кенни сам может это сделать. Конечно, он не согласился, потому что Кенни наверняка думал вооружиться машинкой. Но на мгновение представились ножницы в его длинных узловатых пальцах, холодное касание стали к коже затылка и тепло чужого тела за спиной. Ури присел на согретую водой керамическую поверхность ванной, прислонившись спиной к плиточной стене, где обычно собиралась вода, а потом начинала цвести плесень — в таких домах в ванных плохая вентиляция, и отсутствие окон усугубляло дело, но было как-то все равно. Теплая вода продолжала литься, согревая тело, капли стекали по лицу, заставляя прикрыть глаза, стекали по шее и груди. В голове застыл образ Кенни, на плечах все еще ощущался вес его рук, их крепкая хватка, и Ури представлял, как они не просто держат его, но и поглаживают ладонями, поднимаясь по плечам к шее и смыкают на ней пальцы. Бедра сжимало сладким теплом, разливающимся внизу живота — колени подрагивали, ноги расставлялись все шире, пока пальцы скользили вверх-вниз по члену. Учащенное дыхание заглушал шум воды, и все же Ури прикусил губу, чтобы не издать даже тихого стона. — Чего молчишь? — участливо поинтересовался Кенни, когда они уже поднимались в лифте сквозь четырнадцать этажей. — Задумался, — ответил Ури, чувствуя, как заливается краской, и поспешил опустить голову, чтобы скрыть лицо за волосами. — О чем? — ожидаемо спросил Кенни, но Ури не придумал еще, что соврать. «О том, как дрочил, представляя, будто ты меня душишь» — пронеслось у самого в голове вместе с кучей идиотских мыслей о причине чужого интереса, ведь Кенни не из тех, кто говорит, чтобы «поддержать разговор» или «разбавить тишину». — Да так, о херне всякой, — подытожил Ури наконец, и Кенни нашел себе занятие в разглядывании множества надписей на стенах лифта, что кряхтел как огромный старый железный монстр. Пустые лестничные клетки на пятнадцатом и шестнадцатом этаже вечно хранили в себе тревожную тишину, и Ури никогда не мог отделаться от ощущения, что их вот-вот спалят. Кенни, казалось, это вообще не волновало — шел вперед уверенно, и достаточно осторожно, чтобы ботинки громко не стучали. На лестнице, ведущей непосредственно к крыше, приделали высокую решетку, от пола до самого потолка и вдоль всей лестницы. Замок, правда, отсутствовал — вместо него дверь и решетка закрывались хомутом. Его Кенни легко разрезал карманным ножом и открыл дверь. Поднявшись к внешнему балкону, они перелезли через ограду на крышу, где ветер разбушевался так, что оставленные кем-то пачки из-под чипсов и орешков поднимались в воздухе, улетали вдаль. Неровная поверхность рубероида помимо кучи мусора собирала в себе грязевые лужи. Ограда крыши была настолько высокой, что Ури приходилось вставать на носочки, чтобы взглянуть на город: не такой большой, даже можно было увидеть школьный двор отсюда и то, как классы строились на баскетбольной площадке. Для более хорошего взора можно было подняться по пожарной лестнице на второй уровень, где находилась лифтовая шахта, но Ури не нравилось там бывать — высота все же пугала его в некоторых моментах, хоть и находиться на крыше нравилось ему больше всего. Тяжелое серое небо казалось очень близким и почти осязаемым. Летом же здесь было здорово лежать на нагретом рубероиде и глядеть в куполообразную чистую бесконечную синеву с редкими мазками белых облаков, похожих на перья. Что же нравилось Кенни здесь, Ури и представить не мог — тот все же казался более привыкшим к закрытым темным помещениям, да и днем увидеть его где-либо разгуливающим было бы тяжеловато. То ли дело поздними вечерами и ночами: в душных прокуренных квартирах, в шуме музыки и домашней мусорки из множества бутылок «Жигулевского» — здесь, в полумраке от старых желтых лампочек, длинное худое лицо Кенни казалось еще мрачнее, но его пьяные серые глаза будто начинали сверкать. Казалось, что он начинал осмысливать что-то, задумываться о вещах более высоких его привычных приземленных взглядов, что были привязаны к его совсем не по возрасту обязанностям: каким-то образом кормить и одевать сестру и выхаживать совсем больную мать, пока отец в тюрьме мотает срок. В компаниях Ури чувствовал себя неуютно. Частенько высиживаясь в кресле с одной банкой «Балтики» на весь вечер, он ловил себя на мысли, что лучше бы остался дома. Попил чаю с печением, посмотрел телек, почитал книжку. Но он все же ходил по чужим незнакомым квартирам, чтобы пару часов посидеть среди кучи незнакомых пьяных подростков и при этом иметь возможность поймать Кенни в тот самый момент, когда он достигнет нужной кондиции. Тогда начиналось самое любопытное. В этой самой кондиции его накрывала какая-то ощутимая практически на физическом уровне тоска, и Кенни садился куда-нибудь поодаль от основной компании, где все продолжали веселиться и без его участия. В начале казалось, что он намеренно ждет публики, чтобы начать свой внезапно драматичный монолог. Но никому не было интересно слушать пьяное нытье от обычно веселого и болтливого Кенни, которому всего лишь нужно было выговориться. Хоть кому-нибудь. И так уж вышло, что последнее время Ури оказывался его единственным слушателем. Кенни говорил в основном о том, сколько плохих вещей сделал, скольким людей сломал жизнь и сколько ему осталось жить. С каждым разом эти откровения постепенно наполнялись деталями, так что в какой-то момент Ури знал почти все. И это знание заставляло сердце болезненно сжиматься. Что сказать самому — он понятия не имел, хотя обычно у него неплохо получалось утешать людей, но вот Кенни не был из тех, кому хотелось немного жалости к себе, и говорил он все это с иной целью. Было больно от понимания, что он ничего не мог сделать. Кенни пристально глядел на Ури несколько долгих секунд, будто ожидал какой-то конкретной реакции на свои слова, и то ли дождавшись, то ли нет, кротко вздыхал и выпивал еще. — Ну и нахуя ты все это слушаешь? — спросил он как-то. Ури и сам не знал, зачем, но ответить что-то надо было, и хотелось быть и честным, и при этом случайно не обидеть, но при всем своем желании он понял, что понятия не имеет, что может обидеть Кенни, а что — нет. С каждым таким нечастым разом, когда случались пьяные откровения, Ури понимал, что ничего о нем не знает. Что все, что ему казалось понятным, на самом деле были лишь догадки, притом ошибочные. Что его представление о личности Кенни — иллюзия. Он не мог его понять целиком и полностью, потому что они были слишком разными. — Хочу понять тебя, — негромко произнес Ури, сидя на плиточном полу рядом с Кенни. Кухня была грязной, особенно в месте, где уже десятки лет неподвижно стояли тумбы, собрав в пожелтевшую поверхность дешево лакированного псевдодерева весь жир, что витал в воздухе. Он уже давно почернел. И швы между плиток тоже. Может полы и мылись когда-то, но результат был незаметен. Когда Ури пытался сесть поудобней, то почувствовал, как джинсы прилипали к полу. — Зачем? — закономерно спросил Кенни, не выказывая при этом особого внимания. Ури тогда не знал, что ему ответить, но Кенни, кажется, не заметил и это забылось вместе с остальным разговором. Но все же спросил снова, уже на крыше, но еще не пьяный — только доставал бутыль из электрощитовой коробки. Заначка была, конечно, не его. Кенни с интересом разглядел этикетку, откупорил бутыль, принюхался и, не долго думая, отпил. — Нормально. Ури вздохнул. Присел на дверь, что давным-давно сорвали с петель и поставили на два больших белых кирпича в качестве сидения. Она была вся исцарапана и исписана чужими именами, стихами из песен и словами «Панки хой». Обсценные рисунки тоже были. Шум от двигающихся механизмов работающего лифта звучал приглушенно, но его рев заставлял напрячься — каждый раз проносилась мысль, что рано или поздно кто-то может сюда подняться. Свет едва ли проникал в будку сквозь дверной проем, что выходил с обратной стороны от солнечной, поэтому в плену сырых кирпичных стен (тоже исписанных и изрисованных) было холодно, темно и одиноко, даже находясь там с кем-то. — Ну? — Что «ну»? — Я жду ответа, Ури. Хотелось ответить вопросом на вопрос «А почему ты спрашиваешь?», но Кенни скажет что-то односложное, вбирающее в себя достаточно информации, чтобы Ури не к чему было придраться. Он сам не знал, чего тянет, ведь Кенни был настолько открытым, насколько мог. Разве он не заслуживал отдачи? — Ладно, забудь, — махнул тот наконец рукой, отпивая из бутылки. Это звучало как «не хочешь — как хочешь» и почему-то Ури тон показался таким обиженным, что ему мгновенно стало до ужаса неловко, и он начал активно соображать, что же все-таки сказать, да побыстрее. Но ничего в голову не приходило. Если и можно было сказать уже что угодно, лишь бы уничтожить молчание, то было уже поздно. Сказать или не сказать? Сказать или не сказать? Ури напряженно сглотнул, глядя в дверной проем и на то, как тучи начинали чернеть. Весна начиналась с холодного. Дверь леденела задницу. Прижав колени к груди, Ури пытался согреть себя всего свитером, борясь внутри с желанием и опасениями. Он помнил, как это бывает. Да и чего тут забывать — случилось-то всего год-два назад. Когда до него дошло, что с ним происходит. Так-то он особо и не задумывался, кто ему нравится, но когда-то поймал чужой взгляд, полный ответных чувств, в нем словно затрепетала маленькая, но очень шумная птичка. Ури понимал, что здесь таким лучше не выпячивать. Он слышал, что делали другие с такими, как он. Слышал, но не видел, хотя воображение у него было неплохое, и все же его это не могло остановить — влечение было сильнее. Ури очень удивился, когда пришел однажды домой, а брат кинул ему в лицо журнал с голым измазанным в масле мужиком, достоинство которого прикрывали только буквы названия этого журнала. Глянец ударил Ури в нос и упал на пол, к его ногам. — Ну и как ты это объяснишь? — спросил тогда Род. Удивительней всего было то, что Ури не хранил никакие журналы, кроме литературного «Юность», так что у него к брату тоже были вопросы. Но ему пришлось о них забыть, когда из комнаты вышел отец. Знатный вышел скандал. И атмосфера в доме с тех пор изменилась навсегда. Ури был осторожен. Или по крайне мере пытался. — Ты мне нравишься, — пробулькал он, спотыкаясь о собственные слова, и тут же возжелав всем своим существом, чтобы Кенни не расслышал или не услышал вообще. Тот задумчиво потер нос, выковыривая что-то ножиком в стене. — В смысле «нравлюсь»? — Ну-у… в смысле, как человек. Ури уже во всю представил, как Кенни поднимал на него полные не то подозрения, не то омерзения глаза, и ножик его начинает угрожающе крутиться в пальцах. Какой же он идиот, выбрал же место для таких признаний — на крыше многоэтажки, откуда он не сможет никуда сбежать! — То есть, — Кенни сосредоточено нахмурил брови, глядя куда-то в сторону, прервал свой процесс создания наскального рисунка, — ты типа хочешь со мной подружиться? Чуть помедлив от неожиданного вывода, Ури яро закивал, чувствуя, как кровь предательски приливает к лицу. Странная досада кольнула его в области желудка, ведь он-то думал, что они уже друзья. Как же все непросто. — Ну, ладно, — Кенни около пары секунд посмотрел на бутылку в своей руке, затем на Ури, и протянул ее ему. — Будешь? Ури не хотел, но принял угощение, понимая, что это что-то вроде ритуала. Так-то Кенни бы никогда не пришла в голову мысль поделиться чем-то с кем-то (если речь идет не о семье), и Ури никогда не видел, чтобы тот это когда-либо делал добровольно, так что этот момент нужно было ценить. На этикетке красовались три семерки. Ури сделал небольшой глоток портвейна и вернул бутыль Кенни, вздрогнув, когда тот случайно коснулся его пальцев своими. На улице снова пошел дождь, и Ури полной грудью вдохнул влажного, прохладного воздуха, внимая едва ощутимому теплу от присутствия Кенни рядом. Голова шла кругом от собственных эмоций, которые хотелось прокричать. Хотелось обниматься, но пока, наверное, не стоило. Кенни, свободный от задних мыслей, после очередного глотка снова предал портвейн Ури и протянул сигарету из своей пачки.