Тридцать четыре

Когда тебе тридцать и у тебя вообще ничего и никого нет — это плохой знак.

      Он возвращается домой каждый день строго в определённое время, день за днём, год за годом. Тут привычно тихо, чисто, пусто. Будто бы тут никто и не живёт. Разве что награды, развешанные на стенах, и книги на полках говорят о том, что тут всё же кто-то живет. Хотя тут больше подходит слово «приходит». В этот дом всё же кто-то приходит, и его зовут Арима Кишо — человек, у которого ничего нет.

Когда тебе тридцать один и всё, что у тебя есть, — желание умереть и последняя надежда на это в лице Хайсе — всё очень плохо.

      В его глазах Хайсе со всеми своими причудами мало походит на идеального следователя. Он что-то среднее между бесполезной тряпкой и хорошим бойцом. Но, когда он улыбается в своей невинной манере, злиться на него не получается.       Арима часто говорит что-то про жестокость, хладнокровие — он этого не хочет — так было надо. Хайсе слышит, но понимать не хочет. Он неловко поводит плечом, отвечает, что исправится, обязательно — в будущем. Арима молчит. Для него фраза «в будущем» приравнивается к «никогда» — поэтому он лишь недовольно кивает в ответ. Хайсе этого не объяснишь — остаётся только смириться.       Хайсе дарит Хинами книги, а имя «Канеки Кен» всплывает всё чаще: в голове, в шёпоте за спиной, во взгляде людей со стороны. Арима видит, как он путается в собственных мыслях и желаниях. Но сделать ничего не может.       А Хайсе только и может, что искать утешение в объятиях Акиры и плакать над собственной двуликой жизнью, которой, впрочем, недолго осталось.

Когда тебе тридцать два и дома тебя никто не ждет — хороший повод задуматься над тем, правильно ли ты живешь. И, в общем-то, зачем ты это делаешь.

      А Хайсе очень любит Рождество, и в этом году для него оно особенное: Арима же пришел. Акира, Джузо, куинксы — все улыбаются, смеются, даже хмурый Урие выглядит заинтересованным: это Арима — Бог Смерти CCG, легенда из легенд, как тут не обрадоваться.       Ширазу в шутку называет его дедушкой, хотя едва ли Арима в свои тридцать два похож на нормального дедушку. Но он не протестует: всем весело, и главное — Хайсе улыбается, так искренне и нежно. Ему двадцать два, и он впервые за сознательную жизнь дышит полной грудью и говорит сам себе «Я дома. У меня есть семья». Арима улыбается в ответ: он уже и забыл, как это — чему-то радоваться, да и не знал он вообще, как это — когда у тебя есть семья.

Когда тебе всё ещё тридцать два и жить тебе осталось вовсе не долго — понимаешь, как много ты уже упустил и ещё упустишь.

      Он помнит, как сейчас, первый день, когда увидел Канеки Кена не на фотографии в отчёте, а вживую, в тёмном проходе под городом. Досконально помнит скорость и силу его ударов и отрешённое, полное безысходности выражение лица, и то, как его губы дрогнули после фразы «Неплохо, Канеки Кен».       Он помнит день, когда впервые увидел Номера Двести Сорок в камере Кокурии: с окровавленной повязкой на глазах, кричавшего слишком громко. Помнит, как сдерживал собственную силу, чтобы не сломать ему шею, когда сжимал его горло, и то, как его тело безвольно обмякло после слов «Я убил их всех».       Он помнит, как предложил ему выбрать имя, и Номер Двести Сорок недоверчиво поднял на него глаза и переспросил — не верил собственному счастью. Помнит, как он долго выбирал подходящие иероглифы и радостно кивнул на «Получается… Хайсе?».       Он помнит, когда Хайсе в первый день вышел на работу: серый плащ, идеально выглаженная белая рубашка, растерянная улыбка в ответ на «Поздравляю с первым днём службы, Хайсе».       Сейчас, на поле из блеций, Арима уверен — он просто плохо его воспитал. Если бы он заставил его стать жёстче, хладнокровней, то собственное тело сейчас бы лежало бездыханным. Всё было бы намного проще.       А Канеки Кен улыбается.       Нет.        Ха-й-се улыбается ему.       Его улыбка, как тогда, на Рождество, — широкая, понимающая. Глядя на неё, Арима убеждается: тридцать три года прожиты не напрасно. В голове всплывает давно сказанная фраза: «Спасибо вам, Арима-сан», — и последний вздох не кажется таким уж тяжёлым.

В день, когда тебе исполняется тридцать три — ты наконец-то счастлив, ведь тебе никогда не исполнится тридцать четыре.