Хочу

       — Вы последнее время часто заходите, — весело говорит Номер Двести Сорок, тут же поднимается и садится на край постели.       Он светится дружелюбием, в глазах детское счастье, на губах невинная улыбка — для гуля это странно. Они вообще не особо дружелюбны. Арима почти привык к такой реакции — не первый раз тут. Он не торопит с ответом, а Номер Двести Сорок приглаживает взлохмаченные после сна седые волосы, поправляет короткий халат.        — Приказ свыше, — коротко отвечает Арима.        Номер Двести Сорок улыбается в ответ немного грустно и понимающе кивает: приказы, как известно, не обсуждаются — он это хорошо выучил.        Пройдя в комнату, Арима переводит укоризненный взгляд с разбросанных книг на полу на заключённого. Номер Двести Сорок опускает глаза вниз и едва слышно, пристыженно шепчет:        — Простите.        Он не хочет, чтобы Арима злился, хотя такого ещё не было, и маловероятно, что такое будет. Но уверен — хорошим это не кончится.        — Ты привык к такой жизни? — Арима собирает книги в одну стопку около постели.        — Да. — Номер Двести Сорок стесняется добавить, что «да» скорей относится к Ариме, чем к холодным стенам, насквозь пропахнувшим медикаментами.        — Хочешь выйти?        Замерев на минуту, Номер Двести Сорок моргает, переваривая вопрос. Он и сам знает, что придёт время — и это произойдёт, хочет он этого или нет. Его мнение тут мало кого волнует, даже самого Ариму, который задал этот вопрос из вежливости.        Он всё чаще замечает: выходить-то вовсе не хочется — привык к светлой камере, подаренным книгам, странной еде, единственному гостю по имени Арима Кишо, которого раньше боялся больше всего на свете.       Впервые увидев его, он готов был заплакать от ужаса и лезть на стену — Арима смотрел сверху вниз, сжимал в ладони ручку кейса с куинке, казалось, ещё секунда — и в Кокурии станет на одного заключённого меньше. Но оружие он не достал, Номер Двести Сорок остался жив, со временем перестал бояться холодного взгляда и смирился с безэмоциональностью или, всё же, бесчеловечностью гостя. И даже стал получать в подарок книги.        Номер Двести Сорок поджимает под себя худые ноги, проводит взглядом по комнате, стараясь зацепиться за что-то важное, чтобы можно было почти честно сказать «Нет, не хочу» — он не хочет расстраивать гостя. Но в камере ничего подобного обнаружено не было.        — Хочу. — Он буквально выдавливает из себя, но понимает, что прозвучало слишком пусто, и тут же добавляет громче: — Конечно хочу.        Под пристальным взглядом Номеру Двести Сорок становится неуютно. Арима кивает, — ответ верный — садится рядом, ставит кейс с куинке на пол. Номер Двести Сорок косится на него, двигается на дальний угол постели. Он представляет, что внутри, и по коже бежит холодок.        — Что-то не так?        — Всё в порядке, кроме того, что в нём может быть кто-то из моих бывших знакомых, а в будущем могу оказаться и я… — Он упирается лопатками в холодную стену и замолкает.        Резко развернувшись к нему лицом, Номер Двести Сорок обреченно вздыхает — по его однотипному выражению непонятно, он злится, удивлён или счастлив догадливостью заключённого.        — Такое возможно, но маловероятно. — Арима говорит бесстрастно.        Что именно из двух вариантов «маловероятно», он не уточняет, и Номер Двести Сорок понимает, что, значит, и то, и то очень возможно — Арима точно врать не будет. Он вжимается в стену позади себя — дальше некуда, он хорошо представляет, как из него сделают куинке, и он будет покоиться в этот самом кейсе. Почему-то он точно знает, что этот куинке Ариме понравится, и использоваться он будет часто.        — Я постараюсь, чтобы этого не произошло, — как можно спокойней выговаривает он.        — Хорошо. — Арима улыбается, точнее, уголки его губ поднимаются вверх на несколько миллиметров. Номер Двести Сорок подобного ранее не видел, но всё же уверен, что это и есть улыбка. Но лучше от этого не становится.        — Быть следователем, наверное, тяжело. — Он старательно переводит тему.        С каждым днём его всё больше волнует, что будет, когда он выйдет. Всё, что он знает о себе, CCG и гулях, ему известно только из рассказов Аримы, который не сильно красноречив.        — Привыкнешь, — легко отвечает он, смотрит в глаза, после чего протягивает к нему руку.        Номер Двести Сорок смотрит на неё с нескрываемым страхом — от Аримы много чего ждать можно. Но бежать некуда, и он закрывает глаза. Арима проводит ладонью по волосам, заводит белую прядь за ухо, кончиками пальцев задевает резинку от повязки, дотрагивается до щеки, не грубо, скорее успокаивающе-нежно.        — Всё будет нормально.        Номер Двести Сорок судорожно выдыхает, страх куда-то пропадет, а прикосновения начинают нравиться. Арима чувствует чужое тепло, сбившееся дыхание, смущение. Он проходится по всем своим моральным принципам — гули не люди и ничего человеческого в них нет и быть не может.        Потеревшись о его руку, Номер Двести Сорок улыбается и двигается ближе, но глаза не открывает — смелости не хватает. Арима едва заметно морщится, по сотому кругу повторяет все чёртовы правила этого мира, на которые Номер Двести Сорок плевать хотел — он их даже не знает. Он в одну секунду встаёт с постели, смотрит на ошарашенного заключенного, кивает на прощание, быстро двигается к выходу и захлопывает тяжёлую дверь камеры за собой.        Удивлённо посмотрев ему в вслед, Номер Двести Сорок, пытается понять, что же он не так сделал, что Арима так насторожился. Он смотрит на дверь: за ней слышатся удаляющиеся шаги. Он злится на собственную глупость, но сделать ничего не может. Говорит сам себе громко, уверенно, повторяет как робот:        — Я хочу выйти. Конечно хочу. Точно хочу. — Звучит слишком глупо, и Номер Двести Сорок обречённо выдыхает: — Арима не поверит.        Чужие прикосновения и запах всё ещё чувствуются на коже. Он откидывает голову назад, размеренно бьётся затылком о стену и безостановочно шепчет:        — Главное в это верить. Тогда и Арима-сан поверит.