Плохие

      Канеки много читает, в детстве, в школе, сейчас, погружается с головой в вымышленный мир, смотрит со стороны и наслаждается. Раньше он предпочитал драмы, теперь — трагедии, где хаос граничит с безумием и шанса на спасение ни у кого нет, главное — где всё хуже, чем в собственной жизни.       Когда он перелистывает станицы, тихо хмыкает проходящий мимо Фурута — непонятно, что у него в голове: он смотрит искоса, но внимательно. Книги его не интересуют, хотя если и интересуют, то они на втором месте после Канеки.       — Са-са-ки, скучаете? — нараспев тянет Фурута, на губах одна из коллекции самых дружелюбных улыбок. Если бы не его гнилой запах и десятитонное содержание лжи в каждом слове, то, может быть, наверное, он бы повёлся на дружелюбность.       В ответ Канеки морщится, — приевшееся за несколько лет имя бесит — отворачивается, но Фурута, к сожалению, никуда не исчезает.       — Возможно, — уклончиво отвечает Канеки. — Почему ты ещё тут?       — Меня дома тоже никто не ждёт, — мигом отвечает Фурута, сделав веское ударение на слово «тоже». — Я вас отвлекаю?       Канеки оценил намёк, кивает в ответ, разрешив подойти ближе. Фурута присаживается на край стола, не забыв отодвинуть бумаги.       — Мы уже долгое время работаем вместе, но так мало говорим. Я вас почти не знаю! — с наигранной обидой восклицает Фурута. — Время уже позднее, и вы, и я домой не хотим идти, может… поговорим?       Захлопнув книгу с хлопком, Канеки поднимает на него взгляд и вопросительно вскидывает бровь. Тот закинул ногу на ногу, кончиками пальцев в красной перчатке теребит воротник чёрной рубашки, кусает нижнюю губу, ждёт ответа. — О чём?       Канеки задумывается, кто из них копирует друг друга — слишком много схожего. Только у него пока улыбка не такая гнилая. — О вас, конечно же! — Фурута подмигивает.       Канеки снимает очки, трёт переносицу: для общения с Фурутой сил и терпения требуется много. Такого, как он, надо поискать ещё. Но Канеки искать не будет — ублюдков в жизни и так хватает сполна.       Он улыбается, вспоминает цитату: Плохие, стало быть, не так уж плохи, Когда есть хуже. Кто не хуже всех, ещё хорош.       Когда Канеки смотрит на Фуруту, ему действительно становится лучше: собственные поступки кажутся не такими жестокими, а тело — не таким уродливым.       — У тебя поводы посмеяться закончились? — устало спрашивает Канеки.       Фурута, откинув голову назад, заливисто смеётся, после чего добродушно машет рукой.       — Простите, не хотел вас обидеть. Вы такая тонкая и чувствительная натура, я просто не знаю, как вести себя с вами. — Он откровенно издевается, настолько нагло, что Канеки становится смешно. — Нам стоит узнать друг друга получше, как-никак, мы напарники.       — Поговорить, значит, хотите? — Канеки смотрит на стол перед собой, перебирает пальцами, думает. — Я плохой собеседник, боюсь, не смогу вас удивить, порадовать, и вечер будет проведён зря.       Фурута улыбается — именно такой ответ он и ждал.       «Лучше не улыбайся, и так тошно». — Канеки отворачивается.       — Знаете, говорят, для того, чтобы понять, что за человек перед тобой, лучше всего подходит физический контакт.       Канеки проводит рукой по его ноге, от колена до бедра, крепко сжимая пальцы в красной перчатке, и усмехается:       — Этого будет достаточно? Уже почувствовали, поняли?       — Несмешные у вас шутки. — Фурута обнимает за шею и тянет на себя, заставляя встать с кресла.       Чтобы не упасть, Канеки упирается одной рукой о стол, второй — брезгливо дотрагивается до лица, гладит по щеке. Красная ткань перчатки кажется слишком яркой на фоне бледного лица, которое от контраста цветов кажется ещё белее, неестественнее. Он подаётся к самому уху, жарко говорит:       — Так? — Мимолётно дотрагивается губами до шеи, прикусывает тонкую кожу. Фурута издаёт тихий довольный стон, раздвигает ноги, позволяя ему удобно устроиться между ними. — Или что-то не так?       — Так, так, именно так, — на выдохе говорит он.       Канеки проводит рукой по его спине вдоль позвоночника, прощупывая каждую кость, смотрит ему в глаза: они тёмные, пустые, словно смотришь в ночное море, даже собственного отражения не видно. Он целует щеку, поднимается выше, кончиком языка дотрагивается до родинки под глазом, проводит пальцем по губам. Фурута с готовностью открывает рот, демонстративно облизывает красную ткань, пачкая её слюной, язык очерчивает каждую фалангу с наслаждением.       Фурута как кукла в его руках — Канеки тошнит от его податливости. Он возбуждённо выдыхает, убирает руку и целует влажные губы, нагло вторгаясь в чужой рот, сплетаясь языками. Фурута трётся о него пахом, беспорядочно бродит руками по его телу. Мысли из головы выбивает жаром, низ живота сводит от тяжести. Он, кажется, думать ни о чём не может, кроме как о сексе, сдавленно стонет ему в рот.       Дыхание сбивается у обоих, Канеки прерывает поцелуй и утыкается лбом в его плечо. Через несколько минут отстраняется, — громкий смех напугал — морщится — только сейчас ощутил мерзкий вкус на губах, словно целовался со старой резиновой куклой. Внимательно смотрит на человека перед собой: Фурута кривит губы, скалится, показывая острые белые зубы — наверное, это и есть его настоящая улыбка. Взгляд насмешливый, высокомерный, смотрит свысока на всех и каждого в этом мире.       — Значит, вот что вам нравится! — Он хохочет в голос, стены в офисе будто бы мраморные — откликаются эхом. — Вы, оказывается, очень коммуникабельны. Можно пойти к Ариме-сану набиваться в друзья. Ему понравится.       Канеки наклоняет голову в сторону, губы растягиваются в сучью, взятую на время у напарника улыбку. Он прекрасно понимает, что это не раздвоение личности, просто Фурута человек — хотя, может, и не человек вовсе — двуличный, жалкий.        Обойдя стол, Канеки проходит со спины, не смотрит в лицо — больно много чести для Фуруты, и дотрагивается нечеловеческой рукой до плеча. Он склонившись к уху и ласково шепчет:       — Знаешь, Фурута, я рад, что ты мой напарник.       Фурута замирает — к такому он не был готов.       — Ох, Сасаки, чем я заслужил столь тёплые слова в свой адрес? — Он с подозрением смотрит на чужую ладонь на плече. — У вас настроение поднялось? Разве такое вообще бывает? — Сам смеётся собственной шутке.       — Тем, что ты такой, как есть. — Канеки прислоняется своей щекой к его. — Я действительно рад, что ты мой напарник.       — Вы меня смущаете. Не стыдно?       Канеки одной рукой обнимает за талию, второй — гладит по голове.       — Мне тебя жалко.       — Что? — слишком резко переспрашивает Фурута и пытается вырваться.       Хватка у Канеки стальная, прижимает к себе крепче, до боли в ребрах, и ядовито, совсем тихо шепчет прямо в ухо:       — Тяжело быть таким, как ты. — Он снисходительно гладит по волосам и трётся об его щеку. — Ведь моральных уродов никто не любит.