При звуках флейты теряет волю

Бывают такие дни, когда кажется, что cкоро непременно произойдет что-нибудь особенное, что-то такое, что может изменить судьбу. Тогда даже воздух как будто дрожит по-своему, предупреждает, но этот день был совершенно обычным. Впрочем, Габриэль не нужны были никакие знаки свыше, чтобы осознать, что она в очередной раз круто повернула свою судьбу, когда отказалась от учебы в афинской академии искусств. Подумать только — она мечтала о поступлении туда с детства, но пробыла там всего неделю, и за эти дни поняла о себе гораздо больше, чем за все восемнадцать лет своей жизни. Она думала, что хочет быть поэтом, сочинять пьесы, но теперь ей этого стало мало. Она больше не хотела рассказывать чужие истории, она хотела творить свою. И хотя было немного жаль расставаться с учебой, с ребятами, с которыми успела подружиться и, возможно, даже больше, Габриэль сделала свой выбор и с легким сердцем шагнула за ворота, чтобы отыскать Зену. Конечно, в голове витали назойливые мысли, что Зену уже не догнать, да и вряд ли суровая воительница, привыкшая путешествовать в одиночку, будет рада попутчице. Но Габриэль гнала эти глупые сомнения, напевая пастушью песенку, услышанную, быть может, от отца. Где-то на границе слуха, каким-то звоном в ушах раздавались чьи-то крики, протяжные стоны и звуки отчаянной борьбы. Как будто кто-то где-то обижал невинных. И Габриэль, конечно, сразу побежала туда, где опасность. В конце концов, она ведь за тем и отправилась в поход — чтобы спасать слабых и совершать подвиги. Как Зена. Габриэль глубоко вздохнула. В геройском порыве Габриэль припала к кустам и резко раздвинула ветки. И увидела за этой не слишком-то надежной завесой из листьев совсем не то, что ожидала. Совершенно обнаженные парень и девушка раскинулись на земле в таких немыслимых позах, что они казались физически невозможными. Парочка предавалась любви, не обращая никакого внимания на случайного зрителя. Они шумно целовались, обнимались, сминали, сжимали, кусали блестящие тела друг друга, как дикие звери, и дергались точно в предсмертных конвульсиях. Разметав по траве копну рыжевато-каштановых волос, девушка, обхватывала торс парня длинными ногами и стонала так громко, что можно было подумать, будто ее и вправду пронзают мечом. Не удивительно, что Габриэль прибежала на этот безудержный, душераздирающий крик, и теперь щеки ее пылали красным то ли от возмущения, то ли от еще какого-то неопределенного чувства. Она поспешно отвела взгляд. — Как это неприлично, — пробурчала Габриэль, плохо скрывая за стыдливостью волнение, отзывающееся легким покалыванием в груди и животе. Она прикрыла глаза ладонью, но все же подглядывала сквозь пальцы . — Ну а что такого? — запыхавшись, выдохнул парень, продолжая сильные движения вверх-вниз. — Тут нечего стыдиться. Любое проявление любви — прекрасно. Казалось, он совершенно не знал смущения и усталости и только смахнул с лица прилипшую ко лбу прядку черных волос с красными завитками. — Но есть в любви некоторые тайны, которые не следует.... — Габриэль не успела договорить, потому что какой-то наглец ущипнул ее сзади. Она вскрикнула и обернулась. — Доверять посторонним людям! — закончила она свою горячую мысль, назидательно ткнув пальцем в грудь собеседника. Перед ней стоял все тот же парень, только теперь он был одет в мешковатую рубашку, сшитую из разноцветных лоскутов. Такое тряпье обычно надевают на огородных пугал. Но не только это поражало в его облике. Было что-то очень странное в его виде, в его подвижном лице, которое каждый миг неуловимо меняло выражение, и больше было похоже на сценическую гримасу. Его трудно было назвать красивым — его нос был слишком длинным, а разноцветные глаза (один зеленый, другой — голубой) слишком язвительными. Тонкие губы были вздернуты к уголкам, как будто привязанные к ямочкам на щеках маленькими ниточками. Запоздало до Габриэль дошла некоторая невозможность ситуации, и она на всякий случай посмотрела туда, где совсем недавно, буквально только что, пара была застигнута врасплох. И вряд ли они бы успели так быстро собраться, но факт оставался фактом — теперь там сидела лишь рыжая белка и грызла орешки, забавно прядая ушками с кисточками. Заметив Габриэль, белка вздрогнула. Побросала свои сокровища и, нервно пискнув, метнулась к ближайшему дереву, в одно мгновение взобравшись на самую верхушку. — Эм... — недоуменно протянула Габриэль, удивленно взмахнув ресницами. Она хотела что-то сказать, наверняка, очень поучительное и правильное, но только беспомощно выдохнула и развела руками, пытаясь, видимо, таким образом оформить словами мысли, беспокойно стучащие в ее голове. Но уже через мгновение ее лицо осветилось озарением. — Я поняла, — вскрикнула она, хлопнув себя по лбу. — Ты бог! — А ты довольно туго соображаешь, — усмехнулся новоявленный божок. — И кто же ты?! — Габриэль обожала угадывать и с радостью включилась в эту игру. — Гермес, бог обмана? Может быть, Эрот, бог физической любви? Аполлон... - Габриэль запнулась - хотя нет. Это вряд ли. (засмеялась) Извини, конечно, но ты довольно уродлив для бога красоты. — Ну хватит уже! — бог обиженно дернул полы рубашки. — У меня тысячи имен и ни одного настоящего. Ты можешь называть меня Паяц. Сегодня мне нравится это имя. И я не совсем бог. Я лицедей, актер и всего лишь играю. И вот сейчас разыграл перед тобой сценку из своей будущей пьесы, которую я обязательно поставлю в театре. Тебе понравилось? Лицедей посмотрел на Габриэль с такой восторженной надеждой, с которой дети смотрят на родителей, когда протягивают им свои неумелые каракули, ожидая похвалы. Но Габриэль была непреклонна. Она выдержала драматическую паузу, чтобы придать словам весомости. — Вообще-то нет, — критично заметила она, активно жестикулируя. — Вышло довольно пошло и глупо. Поверхностно, я бы даже сказала. Неужели ты правда думаешь, что любовь проявляется только в физической близости? Любовь это родство душ, а не совокупление тел. Понимаешь разницу? То, что ты показываешь, — довольно мерзко и не имеет никакого отношения к любви, а любовь возвышает... Ведь этим человек и отличается от животных, что мы можем побороть свои низменные порывы... Паяц не особенно вслушивался в ее нудную болтовню. За это время он успел: изучить свои ногти, достать изо рта стеклянный шарик, непонятно откуда там взявшийся, умножить его на три, и, прокатив уже три разноцветных шарика по спине, пожонглировать ими, подбрасывая босыми ногами. Он расшил тончайшими нитями невидимые платья и, заскучав под конец, облокотился на воображаемую колонну и безо всяких обиняков спросил: — Ты девственница, что ли? — Паяц демонстративно зевнул и рукой изобразил говорящий рот. — Ты так много болтаешь. Только они тратят столько слов, убеждая себя в том, что им не нравится все такое развратное и низкое. И верь мне — именно это им и нравится больше всего на свете. Языком тела соврать трудно. Изгиб длинных бровей и ускользающая улыбка на губах. Проникновенный, ласкающий взгляд. Он смотрел уверенно и мягко, и хоть он стоял в стороне, Габриэль ощущала его прикосновения. Он как будто раздевал ее душу, и она стояла перед ним такая беззащитная. Она чувствовала себя неловко, но не могла перестать смотреть на лицо Паяца. — Это неправда! — возмущенно вскрикнула Габриэль и резко тряхнула головой, прогоняя наваждение. — Я просто не хочу разбазаривать себя! Я хочу, чтобы это случилось только с тем, кого я люблю. — Ничего, — пошловато протянул Паяц, сочувственно обнимая ее. — Не волнуйся! Это легко исправить. Возмущенная такой бестактностью, Габриэль попыталась ударить нахала шестом. Но ничего не вышло. Паяц попросту перехватил шест, прокатил его по ладони, как какую-нибудь короткую веточку, и метнул на верхушку сосны. Затем полез в штаны, засунув туда руку по самый локоть, и долго возился в районе паха, прикусив губу от усердия. Габриэль зажмурилась, испытав сложную гамму эмоций от негодования до любопытства, и все же сквозь приспущенные ресницы видела, как Паяц шебуршал длинными пальцами, извлекая из-под своих лохмотьев длинный продолговатый предмет, оказавшийся всего лишь деревянной дудочкой. — Моя волшебная флейта помогает людям лучше понять свою природу, — Паяц медленно провел языком по всем отверстиям музыкального инструмента. — И ты забудешь о своей скучной морали и отдашься огню, который скрываешь в себе и который делает любовь самым восхитительным чувством на свете. С нарочитой старательностью Паяц вытянул губы трубочкой и шумно дунул в мундштук. А потом заиграл тихую мелодию, в которой слышались мотивы, знакомые с детства, а может быть даже раньше. Как будто эта музыка шла от самой природы, рождена задолго до появления человека и будет существовать вечно, даже если музыкант перестанет играть. Габриэль улыбнулась. — Прекрасная музыка, — честно похвалила она. — И ее можно назвать волшебной в поэтическом смысле. — Но что в ней действительно волшебного? — А ты что, ничего не чувствуешь? — прищурившись, спросил Паяц с некоторым разочарованием. Габриэль покачала головой. — Нет, ничего, что заставило бы меня передумать и броситься в омут огульной страсти, — для большей убедительности Габриэль сложила руки на груди, правдивым языком тела как бы желая сказать «я же тебе говорила, дурак, ничего не выйдет». — Странно, а на белках работало, — дурак пришел в некоторое замешательство, постукивая по дудочке, продувая ее со всех сторон и пытаясь снова сыграть, но все безрезультатно. Паяц задумчиво почесал затылок и щелкнул пальцами, придумав какое-то решение. — Кажется, я знаю. С людьми нужен другой подход. Тут нужен крутящий момент, спусковой крючок, запускающий механизм, и, насколько мне известно из фольклора, обычно таким механизмом был... Воодушевившись своей догадкой, механик человеческих душ бросился к Габриэль, прижал ее к стволу сосны и беззастенчиво поцеловал в губы. Ничего не произошло. Никаких мерцающих звезд и звона. Никакого волшебства. Неудача раздосадовала Паяца, но не сломила его пыл. Для него теперь стало делом принципа доказать свою правоту. Он упрямо прижимался к губам Габриэль, желая вдохнуть в нее жар страсти, если не словами и волшебством, то силой и упорством. Габриэль отчаянно колотила Паяца руками, и наконец, ей удалось отпихнуть его от себя. — Вот погоди! — рассерженно выкрикнула она, вытирая рукавом рот. — Сейчас придет Зена и надает тебе пинков, мало не покажется. — Зена? — усмехнулся Паяц. — Этот сосуд разврата и машина для убийства? Слышал я о ней немало. C каких это пор гроза миров Зена водится с такими невинными цветочками, как ты? Паяц глумливо погладил Габриэль по щеке, громко причмокнув сложенными розочкой губами. — Между прочим, я спасла ей жизнь, — Габриэль вздернула подбородок. — И вообще она стала другой. И теперь помогает слабым. Она стала доброй. В разноцветных глазах Паяца заплясали лукавые искры, и не сдержавшись, он захохотал в голос. — Добрая Зена, — его противный смех звучал отовсюду, он задыхался смехом, давился им. — Звучит так же правдоподобно, как холодное солнце или что-нибудь в этом роде. — Ты просто ее плохо знаешь, — горячо воскликнула Габриэль и стала красноречиво объяснять, что именно он плохо знал. — На самом деле она очень хорошая и милая. Да, она часто бывает несдержанной, чрезмерно агрессивной, если ее вывести из себя, но это потому что слишком долго приходилось воевать. Но теперь у нее есть я, и я не позволю ей снова стать жестокой. — Ты правда так считаешь? — с неожиданной серьезностью спросил Паяц. — Конечно, — без долгих раздумий кивнула Габриэль. — Зена — самый замечательный человек, которого я встречала в своей жизни. Я сделаю все, чтобы помочь ей, как она помогла мне многое понять, узнать и... — Тише, — шикнул Паяц, приложил длинный указательный палец к губам. — Я, кажется, слышу музыку. Паяц взмахнул волшебной дудочкой, дирижируя невидимым оркестром, и лицо его засияло каким-то прекрасным знанием, секретом, который все давным-давно знают, но только не смеют пока раскрыть его. — Какую музыку? Я ничего не слышу... — непонимающе спросила Габриэль, завертев головой, напрягая слух. — Музыку любви, бестолочь! — Паяц стукнул Габриэль дудочкой по лбу и снова стал самим собой. Раздражающим, насмешливым грубияном. — Ты же влюблена в Зену. Как ты до сих пор этого не поняла? — Ну да. Я люблю ее, — легко согласилась Габриэль, и поймав хитрый взгляд Паяца, торопливо добавила, — Как старшую сестру и наставницу, а не то, что ты подумал. — Как сеcтру? — иронично хмыкнул Паяц. — Ну, конечно. Cлышал я подобные бредни, а потом становился свидетелем самого развязного, разнузданного «духовного» инцеста. Впрочем, в вашей культуре это нормально, так что не переживай. Пересмешник панибратски похлопал Габриэль по плечу, и вместе с мельчайшими пылинками словно смахнул облако пунцовой красноты, осевшей на ее щеках румянцем. — Если для тебя любовь невозможна без всякого разврата, то мне тебя жаль, — патетично заявила Габриэль. — Я же люблю Зену как друга и вовсе не хочу делить с ней любовное ложе в том смысле, каком ты думаешь, извращенец. — Быть рядом с Зеной и не хотеть ее трахн... — Паяц осекся на полуслове и с наигранно виноватым видом прикрыл рот ладонью, — в смысле разделить с ней любовное ложе или что ты там сказала — вот это настоящее извращение. — Прекрати! — вспылила Габриэль, пихнув Паяца локтем в грудь, — Ты ведь о Зене говоришь! Паяц насмешливо поглядывал, наблюдая за реакцией Габриэль, которая вроде сохраняла спокойствие и настороженность, но от внимательного взгляда не могла ускользнуть легкая дрожь в ее пальцах, сжимающихся на животе. Оставалось совсем немного, чтобы сломить это ложное целомудрие и познакомить Габриэль с обратной стороной ее ханжеской морали. Паяц улыбнулся и, чувственно понизив интонацию, заговорил воркующим голосом, и обволакивая каждую букву каждого слова сладкой, тягучей нежностью. — Признайся, Габриэль, ведь ты, когда смотришь на нее, чувствуешь какой-то трепет, прокатывающийся по позвоночнику. Разве сердце твое не подпрыгивает, когда она случайно касается твоей спины, и разве ты не хотела бы обнять ее так крепко, чтобы она больше никогда не была одинокой. Разве ты не хотела довериться ее рукам и позволить ей делать все, что ты не позволяешь даже самой себе? — Нет, замолчи! — слишком нервозно стала отпираться Габриэль. — Я-то замолчу, — прищурился Паяц, приближаясь к Габриэль. — Но замолчит ли твое сердце? Он прижал руку к ребрам Габриэль с левой стороны, многозначительно улыбаясь, и неизвестно, чем бы все это закончился, но тут, к счастью, над их головами просвистел метательный диск и воткнулся в ближайшее дерево. От удара с верхушки упал шест Габриэль, хотя на это никто не обратил особого внимания. — Зена! — с облегчением воскликнула Габриэль, и ее сердце радостно забилось, ударяясь о раскрытую ладонь Паяца. — Вот сейчас ты получишь. Глаза ее злорадно сверкнули, и точно подтверждая ее слова, на шее Паяца сомкнулись сильные пальцы, приподнимая за ворот рубахи. Габриэль уже внутренне торжествовала, представляя, как Зена отделает этого задохлика, но все же надеялась, что она обойдется с ним не очень жестоко, ведь, несмотря на свою нахальную дерзость, в глубине души Паяц был довольно забавным и милым. Но, к ее удивлению, Паяц сумел выкрутиться из железного захвата Зены. Он раскачался и неожиданно толкнул Зену ногами в грудь. И когда Зена, опешившая от такой наглости, набросилась на него, он проворно перевернулся в воздухе и оказался на ее шее, свесив ноги с ее плеч. Он достал дудочку и заиграл на ней какую-то глупую песенку, и Зена, раздраженная сверх меры, резко перебросила Паяца через себя, поставила на землю, чтобы как следует проучить. Но этому негодяю не было дела до воспитательной трепки, он изгибался под ударами Зены, извивался ужом. Казалось, что в нем не было костей — только растянутая, гибкая кожа, и ничто не могло его сломать. И видно, что дрался он не потому, что хотел одолеть Зену. Нет! Ему было все равно, кто из них победит. Он получал от самой борьбы какое-то по-детски искреннее, заразительное удовольствие и просто веселился, заливисто смеясь, когда ему удавалось обмануть Зену. Снова и снова. Габриэль, конечно, всей душой болела за Королеву воинов, но все-таки не могла не восхититься мастерством ловкача и невольно улыбалась каждой его выходке. — А твоя девочка до сих пор не знает, что ты испытываешь к ней? — вдруг спросил Паяц и приложил к губам расставленные указательный и средний пальцы, просунув острый язык в ложбинку между ними. Непристойный жест пересмешника разозлил Зену, она размахнулась, но Паяц снова уклонился, сделал сальто назад, выгнувшись невозможной дугой. Перепрыгнув, встал на руки, перенес тело на шаг вперед, ближе к Зене, и, сгруппировавшись, прокатился между ее расставленных ног. Оказавшись за ее спиной, Паяц выбросил долговязое тело вверх, вскочил и крепко прижался к Зене сзади, сжав ладонями ее грудь, тяжело вздымавшуюся под круглыми дисками брони. — Не притворяйся, у тебя это плохо получается, — шептал Паяц, медленно соскальзывая рукой на ее живот и еще ниже. — Разве твои бедра не увлажняются от одной мысли, что ты обнимешь ее, чувствуя ее горячее тело, как она будет подрагивать под твоими руками, под твоими поцелуями. — Что за бред ты вообще несешь? — выкрикнула Зена, мотнув головой, точно у нее над ухом жужжала муха. — Перестань. Разумеется, Паяц не перестал. Протесты только разжигали его азарт. И, поглаживая Зену по руке, плут продолжал испытывать ее терпение, и без того стремившееся к нулю. — Одно мне непонятно. — Брови Паяца стянулись к переносице, как будто он о чем-то крепко задумался. — Я знаю, что ты ужасно нетерпеливая, грубая и страстная, и если чего-то хочешь, то берешь сразу без лишних заигрываний и болтовни. Но почему же с этой птичкой ты так тянешь, что же в ней... — Не смей своим грязным языком говорить о моей подруге!— с негодованием проскрипела зубами Зена. — Подруга? — недоверчиво переспросил Паяц с довольно пакостной интонацией. — Какие слова ты знаешь. У таких людей, как ты, не бывает друзей. А она такая милая, светлая, чистая, невинная и слишком хороша для тебя. Такая.... Он мечтательно вздохнул, манерно коснувшись ладонью груди в области сердца. Похабно облизнувшись, Паяц причмокнул губами и бросил Габриэль букет полевых цветов, которые он собрал точно из воздуха. Габриэль с восторгом поймала подарок и, ласково улыбнувшись, послала Паяцу воздушный поцелуй. Фигляр поймал поцелуй на лету и с наслаждением сцеловал с пальцев. — Ах! Она так впечатлительна — издевательски-дружеским тоном проговорил Паяц. — Что ты не успеешь оглянуться, как она окажется в моих объятьях. Не выдержав, Зена развернулась, схватила Паяца за горло и чуть приподняла, отчего его желтые ботинки стали болтаться в воздухе, носками царапая землю. — Только прикоснись к ней, и я клянусь, что перережу тебе глотку,— холодно прошипела воительница, злобно зыркнув. В гневе она оттолкнула Паяца от себя, но тот как ни в чем не бывало снова поднялся. И стал настырно приставать и лезть к Зене, обвивая ее тело длинными, гибкими, как ветви лианы, руками. — Какая ты злая! — плут состроил испуганную рожицу. — А подружка твоя врала мне, что ты стала доброй. И никого не убиваешь. — Могу сделать для тебя исключение, — огрызнулась Зена. — Чертов ублюдок! — Я благородный обманщик, сладкая! — страстно ответил Паяц и, с какой-то даже нежностью чмокнув Зену в щеку, щелкнул пальцами. Габриэль неестественно задрожала, как отражение в воде, оказавшись искусной иллюзией, и исчезла. А настоящая Габриэль все это время со стороны наблюдала за этим странным представлением. — Это была всего лишь маленькая шутка, но тебе и вправду стоит быть осторожнее. Знаешь, что скрывается за каждой шуткой? Паяц провел ладонью по спине Зены, и будь она кошкой, непременно бы вздыбила шерсть вдоль позвоночника, зашипела бы и вцепилась когтями в бесстыжее лицо чертова шутника, но она, со всей обескураживающей очевидностью, кошкой не была и только отчаянно щелкнула зубами, когда Паяц попытался погладить пальцами ее недовольно поджатые губы. Трюкач явно наслаждался, изводя Зену, играя на ее сдающих нервах, как на своей деревянной дудочке. С гадкой улыбкой слушая ее неровное, прерывистое дыхание, он слегка погладил ее по животу, соскальзывал ниже. Зена закрыла глаза, пытаясь справиться с навязчивыми намеками Паяца, с его бессовестной ложью, которая вот-вот готова была сорваться в правду, и не могла справиться со своими собственными мыслями, от которых стальная воля превращалась во что-то бесформенное и непонятное. — Все труднее делать вид, что все в порядке, да? — шептал Паяц, развязно касаясь мокрыми губами уха Зены. — Габриэль еще не догадывается, что с ней происходит, но ты-то слишком хорошо понимаешь, что означает эта дрожь в пальцах, это духота в груди и... Накрыв ладонью пах воительницы, искуситель пытался пробиться пальцами между ее напряженно сжатых бедер. Зена оттолкнула от себя его руку. Но он вдруг оказался ровно перед ее лицом и принял облик Габриэль, медленно обводя языком окружность рта. — Ну скажи, что ты чувствуешь, — заговорил ласкающим, томным голосом. — Что ты... Муж женовидный приблизился к Зене, наклонив к ней голову, собираясь поцеловать. И сама того не понимая, Зена невольно ответила на поцелуй, а когда опомнилась, сделала вид, что подыгрывает, горячо выдохнула ему в рот. — Я чувствую нестерпимое желание, — подыгрывая, ответила Зена с вульгарным придыханием и тут же сменила тон. — Врезать тебя посильнее. Зена ударила коленом в пах Паяца. А он схватил ее ногу, подтянул к себе, обхватил торс Зены и навзничь повалил на землю, падая на нее сверху. С видом победителя он уселся на ее грудь, достав из-за пояса дудочку. Одежда исчезла по волшебству, и он сидел совершенно голый, наигрывая легкомысленную мелодию, от которой Зена беспокойно вздрагивала и покрывалась липкой испариной. Она пыталась сбросить Паяца, но он оказался тяжелее, чем выглядел, и она лишь беспомощно дергалась под его дудку. — Эй! Ну хватит! — громко выкрикнула Габриэль. Она, наконец, признала безнадежное поражение Зены в этом бою и выбралась из своего укрытия, подняла с земли шест и, подбежав, крепко огрела Паяца по затылку. Удар просвистел мимо, а на месте пересмешника появился заяц с длинными ушами, направленными в разные стороны. Дудочка улетела из его лапок маленькой синей птичкой. Он обернулся и косыми разноцветными глазами уставился на Габриэль. — Как скажешь, зайка, — заговорил заяц человеческим голосом, и Габриэль даже показалось, что он растянул морду в подобии наглой улыбки. — Только не упустите крутящий момент. Говоря все это, заяц стал постепенно исчезать, так что последние слова раздавались уже из пустоты, легким облачком белого дыма схлопнувшейся перед широко раскрытыми глазами Габриэль. Некоторое время она простояла так, удивленно озираясь по сторонам, но потом, забыв обо всей нелепице, подошла к Зене, которая уже успела приподняться и теперь сидела на земле, спиной прислонившись к дереву. — Ты не расстраивайся, что проиграла, — Габриэль утешительно гладила Зену по голове. — Просто ты была слишком прямолинейна, а Паяц действовал хитростью. Тебе надо быть более изящной, более гибкой, и тогда ему ни за что тебя не одолеть. Между прочим, мне показалось, что Паяц не такой уж плохой, каким слишком хочет казаться. — И еще он слишком засранец, — усмехнулась Зена. — Ну а ты? Я думала, ты будешь учиться год или больше. — Я бросила академию, — отмахнулась Габриэль, как будто это что-то незначительное. — Я подумала, что гораздо интереснее участвовать в приключениях, чем придумывать их. Поэтому я решила, что теперь я всегда буду с тобой. Будем творить историю вместе. — Значит, я зря надеялась, что мне больше не придется ни с кем делиться своими подвигами? — с притворным недовольством проворчала Зена. — Определенно, зря. — Габриэль плюхнулась напротив Зены, по-хозяйски взяв ее за руки. — К тому же тебе нужен человек, который будет напоминать тебе, кто ты есть и что не только кулаками можно достичь желаемого. В общем, тебе нужна я. — Ага. — Зена ласково поцеловала Габриэль в ладонь, приложив ее затем к своей щеке. — Я боялась, что больше никогда тебя не увижу. Габриэль улыбнулась и вдруг почувствовала легкий ветерок, коснувшийся задней стороны шеи. Она смотрела на Зену с удивлением, как будто только сейчас осознала, что... — Ты такая красивая, Зена! — вздохнула она, робко погладив Зену по лицу. — Очень красивая. Чуть подрагивающими пальцами она провела косую линию вдоль скул Зены, вниз и замерла на ее губах. Непроизвольно, да даже, наверное, не заметив, она коснулась и своих губ, ощущая тепло и легкое покалывание. Забывшись, Зена легко чуть-чуть прикусила пальцы Габриэль, нежно коснувшись их мягких подушечек кончиком языка. Что-то изменилось вокруг, что-то изменилось внутри, Габриэль учащенно задышала, оглядываясь, пытаясь поймать, понять момент, когда воздух вдруг стал таким пьянящим, сладким, когда время вдруг перестало спешить, а выжидательно застыло, растеклось влажной прохладой, заползающей под одежду. И спонтанно с языка сорвался вопрос, который Габриэль вовсе и не собиралась задавать. — Можно я тебя поцелую, — спросила она и, не дожидаясь ответа, притянула к себе голову Зены. — Не стоит! — запоздало возразила Зена, когда Габриэль уже прильнула к ее губам. Напряжение дыхание Зены выдавало, с каким трудом, удается ей устоять перед легкомысленной восторженностью Габриэль, которая еще сама не знает, с каким огнем она играет. — Вот видишь ничего страшного не произошло, — беспечно засмеялась Габриэль и отстранилась, чтобы посмотреть на Зену. Веселый голос Габриэль неестественно дрогнул и оборвался. Все было окутано волнением, проникающим в широко распахнутые глаза, просачивающимся под кожу, сворачивающимся колючим ежиком под сердцем. И как будто где-то вдалеке раздалась навязчивая музыка флейты. Что-то было не так. Габриэль чувствовала что-то необъяснимое, что-то такое, отчего земля как будто загоралась под слабеющими ногами. И сама смотрела на Зену изумленно, находя что-то совершенно новое, чего она никогда не видела. Габриэль нервно облизала губы. Покачнулась, теряя стойкость и падая в руки Зены. Ощущение было такое, будто она с огромной скоростью скатывается с горы, когда кажется, что пролетает целая вечность прежде, чем очутишься внизу, но проходит лишь несколько секунд и... Уже в следующее мгновение, не помня себя, забыв вообще обо всем, что их окружает, не слишком соображая, что делает, Габриэль прижалась к Зене, целуя ее горячо и жадно, как целуют возлюбленных. И никакая сила не могла бы остановить ее, оторвать от таких горячих, таких желанных губ. Руки сами сплелились на затылке Зены, запутываясь в ее волосах. Габриэль вспомнила, как в детстве училась целоваться, подглядывая за посетителями храма любви, за парочками, которые пытались уединиться в укромных местах где-нибудь за домами. От детской любознательности ничто не могло скрыться. Она вспомнила, как хотела применить увиденные знания на практике и целовалась сначала с сестрой Лилой, потом с каким-то соседским мальчиком, после были еще какие-то попытки, но тогда все это было скорее смешно и довольно глупо, чем хорошо и сладко, как описывали в разных поэитических свитках. И даже когда Паяц целовал ее, она чувствовала раздражение, и серьезно укрепилась в мысли, что люди преувеличивают значение «поцелуев любви», и что в этом довольно примитивном действии нет ничего такого, о чем бы можно было бы писать стихи. Но сейчас, целуя Зену, она чувствовала, как ее стройные теории о любви рушатся, сносятся волнами какого-то совершенно невероятного, дикого пламени, и Габриэль даже не заметила, как прохладные руки Зены оказались под ее рубашкой и нежно гладили по спине, бесстыдно приближаясь к пояснице. Опомнилась она тогда, когда уже лежала на земле под Зеной и пыталась сдернуть с себя рубашку, в которой стало так тесно дышать. Осознав это, она резко остановилась, смущенно потянув назад одежду. Зена по инерции налетела сверху, шумно подавившись воздухом. — Что случилось? — недоуменно спросила Зена. — Я никогда такого не испытывала, — смущенно ответила Габриэль и, растерянно хватаясь за руку Зены, пылко заговорила. — У меня внутри разлилась лава. И я не могу ничего сделать. Так горячо. Так жарко. Вот здесь. Габриэль прижала руку Зены к своей груди, слегка надавив, и невольно вскрикнула от необъяснимой нежности. Ее дыхание становилось все более сбивчивым, неровным. Неразборчивые слова, пытавшиеся сорваться с пересохших губ, обрывались короткими полувздохами. — И еще... — чуть слышно прошептала Габриэль, теребя свободную руку Зены, то прижимала ее к губам, нервозно целуя, то опускала на живот, не решаясь положить ее ниже. — Я понимаю. — Зена осторожно поглаживала Габриэль. — Нас могут увидеть. — Габриэль сжимала ноги и крепко держала руку Зены, беспокойно постукивая по ее тыльной стороне ладони, царапая. — Могут, — эхом отозвалась Зена, обхватывая Габриэль, пытаясь успокоить ее судорожные, беспокойные движения, ее подрагивания. Целовала ее в шею, вдыхая горячий воздух в ее кожу и шептала. — Тише. — У меня в голове так гудит, и она раздувается как огненный шар, это невозможно больше выносить. Не могу. — Габриэль говорила быстро, бегло, боялась не успеть договорить и вдруг замерла, резко выдохнув. — Зена, кажется, я люблю тебя! Ее с такой ослепительно ясностью пронзило осознание того, что сейчас происходит, того, что непременно произойдет, что это пугало ее, но и одновременно — поражало и восхищало, так что ей нужно было отдышаться и собраться с силами, чтобы вслух сказать слова, обжигающие ее язык. — Я люблю тебя, — медленно повторила Габриэль, как будто только училась говорить и заново осознавала смысл этой фразы. Столько раз Габриэль повторяла эти слова «я люблю тебя» легко, буднично, сколько раз даже не задумывалась над тем, что все это действительно значит. Просто казалось, что от этих слов всем становится теплее. И легче. Но сейчас... Каждая буква давалась ей с трудом. То, что она хотела сказать, было настолько сильным и настолько глубоким, что просто не помещалось в эти истертые и блеклые слова. И надо было наверное, сказать тысячу раз, чтобы они они звучали так же громко и значимо, как в первозданный день в самом начале мира. — Я. Люблю. Тебя! Зена. Я слышу музыку, она разливается во мне и я не могу противостоять ей. Не могу... Габриэль сглотнула воздух. С каким-то противоречивым чувством, то ли внутренним смирением, то ли наоборот — волнующим нетерпением, она немного развела колени, позволяя руке Зены сползти ниже, и все же удерживая запястье. Воспользовавшись этой уступкой, Зена притянула Габриэль к себе, целуя в подбородок, залезла рукой под ее пояс и легко ударила ребром ладони по внутренним сторонам ее бедер , мягко раздвигая их шире, протискиваясь между ними, и надавила основанием ладони на ее лобок, а пальцы резко вдавила в самые чувствительные точки, отчего Габриэль чуть не задохнулась собственным сорвавшимся стоном. Она шумно и часто задышала, судорожно пытаясь убрать руку Зены от себя, но вместо это протолкнула ее пальцы еще глубже, насколько позволяла заметно увлажнившаяся ткань ее белья. Она заерзала на месте, не зная, как заглушить эту музыку, звенящую в голове и под ребрами, от которой все вокруг точно погружалось в туман и казалось ненастоящим. Легким движением Габриэль стянула с себя рубашку и положила под голову. — Мы ведь не животные, — точно в бреду уговаривала она себя, вытягивая ноги, когда Зена сдергивала ее юбку, полностью раздевая. — Мы ведь можем управлять собой и остановиться в любой момент, если захотим. — Угу, — соврала Зена, полностью проваливаясь в охватывающее ее чувство, которому она так тщательно скрывала, и поэтому оно стало еще сильнее, оглушило и проникло глубоко в сердце. Она погрузила пальцы в тело Габриэль, утопая в ее густой влаге, — Какая же ты... — Нет, пожалуйста, ничего не говори! — вскрикнула Габриэль, целуя Зену, кусая ее губы. Музыка звучала сильнее, громче, и ею, сама того не зная, управляла Зена, задавая ритм своих движений, чуть ускоряясь или замедляясь, то расслабленно, как будто лениво поглаживая Габриэль по груди, то с такой силой впечатывала руку в ее тело, что она не успевала вздохнуть и только хваталась за предплечья Зены, разводя и сжимая ноги. Зена целовала ее в шею, гладила по спине, сдавливая бедра и вызывала в душе и теле такую эйфорию, что Габриэль уже напрочь забыла обо всех своих сомнениях и только безропотно отдавалась взрывным импульсам, бегущим по телу мурашками. И наслаждение было так безмерно, так объемно и все расширялось, становилось таким огромным, что Габриэль больше не могла вмещать его в себе и боялась, что в какой-то миг ее просто разорвет на части, и этот страх скручивался в животе тугим клубком, заставляя извиваться и дергаться всем телом. — Прошу только не останавливайся, — взмолилась она, находя спасение только в руках Зены. — Никогда. А то я умру. — Не волнуйся, — мягко ответила Зена, успокаивающе целуя Габриэль в ключицы. В какой-то момент все замерло. Габриэль задержала дыхание. Даже сердце точно остановилось в ее груди, пропуская удары. Прислушавшись, сквозь горячечное придыхание Зены можно было расслышать, как маленькая искорка, тихо шипя, торопливо спускается по фитилю, и когда она достигла взрывной смеси — все снова пришло в движение с удвоенной скоростью, точно компенсируя промедление. Габриэль не смогла сдержать отчаянный, протяжный стон, когда все ее тело задрожало, заменяя способность двигаться мягкой, но сокрушительной расслабленностью. Ее окутала пелена невыносимой легкости, и она, блаженно улыбаясь, провалилась в теплые объятья Зены, которая осторожно освободила руку, обтерев о траву, и нежно уложила Габриэль на землю, целуя в висок. И такой она стала милой, такой родной, такой... — Моя! Моя Королева Воинов, мой Завоеватель, — ласково прошептала Габриэль, обхватывая Зену руками и ногами. — Никому тебя не отдам. — Не отдавай, — согласилась Зена, удобно устраивая руку под головой Габриэль. И такое умиротворение, такая тихая нега окутала их мягкой облачной пеленой, что даже насмешливый маленький болтливый человечек , появившийся вдруг на левом плече Зены, не мог нарушить эту сладкую минуту. А человечек, который при ближайшем рассмотрении оказался Паяцом, уменьшенным до размера майского жука, запрыгал, затанцевал и, как назойливая муха, стала тараторить и жужжать. — Ага! Я же говорил! Моя волшебная дудочка работает! А вы мне не верите. Недолго думая, Зена перехватила его поперек живота и опустила на свою ладонь. — Убирайся-ка ты к черту, коротышка, — беззлобно, но настойчиво сказала она ему. И для убедительности — крепко дунула на него. Пару раз крутанувшись в воздухе, Паяц благополучно приземлился, отряхнулся и заливисто рассмеялся. — Я уже там! Он достал дудочку и заиграл, пританцовывая козлиными копытцами и накручивая на руку длинный вертлявый хвост. И постепенно исчез, растворился в воздухе, оставив после себя лишь тонкую, тихую, улавливаемую где-то на границе слуха, мелодию волшебной флейты.