Часть 1
15 октября 2016 г., 16:13
— Я видел, — говорит однажды Флауи, глядя куда-то в сторону. Они сидят за дальним столиком ресторана, лениво ковыряясь в тарелках с ужасно дорогой и совершенно несытной едой; Папирус отрывается от трапезы, чтобы без интереса взглянуть на собеседника. — Я видел цветы.
Он так и не смотрит на него прямо. Папирус тратит несколько секунд на то, чтобы поймать его взгляд, и, когда это не удаётся, возвращается к ужину.
— А тут неплохо готовят, — буднично замечает он, ни к кому особенно не обращаясь. — Жаль, что человек не смог пойти.
И Санс тоже, добавляет он про себя. Флауи выглядит мрачно и никак не реагирует на эту реплику. Его собственная еда остаётся нетронутой — Папирус даже не уверен, нужно ли цветку есть в принципе, поэтому, когда своя порция заканчивается, он безо всякого зазрения совести тянется в чужую тарелку. В конце концов, за банкет платит он.
— Заказать немного с собой, как думаешь? — Флауи молчит, и Папирус продолжает. — Пожалуй, попросим завернуть остатки. Ты же не будешь доедать?
— Почему ты не сказал? — не выдерживает цветок, прерывая спокойный монолог скелета. Флауи, наконец, смотрит ему в лицо — злобно, рассержено и немного... жалостливо? Душа Папируса гневно вспыхивает, когда он замечает эту эмоцию. — Когда ты вообще собирался?
— Никогда, — скелет откидывается на стул, барабаня пальцами по столу. — Я не собирался говорить, Флауи. Это моё дело.
Горькое выражение его лица говорит о многом, конечно, но Папирус не планирует вчитываться. Никто не должен был знать, как бы то ни было. Когда Флауи мог увидеть? В любой момент: во время боя, привала, даже во сне, если шарф сполз чуть дальше, чем нужно...
Видел ли только он?
— Не после всего того дерьма, через которое мы прошли, — усмехается цветок. — Ты вправду планировал оставить это как есть?
— А ты можешь что-то предложить?
Получается почти без раздражения, немного устало. Он и в самом деле устал, уже очень давно: от попыток придумать, как спасти брата, потом от попыток не потерять тот мизерный шанс, что ему предоставили. От мучительных попыток создать хоть какое-то подобие связи, что была меж ними когда-то, и которой в этом мире, конечно же, нет; боги, он дико устал от всего. До этого момента Папирус даже не представлял, насколько его измотала постоянная необходимость всегда — всегда, чёрт побери — быть начеку.
И у него просто нет сил пытаться спасти и себя тоже.
Конечно, предложений у Флауи нет, они оба это прекрасно знают. Он неловко протягивает стебель, безмолвно спрашивая разрешения — Папирус позволяет, ему действительно плевать теперь, раз собеседник в курсе, — и аккуратно оттягивает шарф, оголяя шейные позвонки.
Три. Три цветка — не так уж и много, верно? Пока что Папирус не чувствует особенной их власти над своей душой — возможно, потребуется гораздо больше времени (гораздо больше смертей), чтобы ему начало становиться хуже. Но до тех пор, он надеется, им удастся разрушить барьер и вывести девчонку.
— Я думал, это позади, — голос Флауи скрежещет наждачкой от сдерживаемых эмоций. — Ты должен был сказать. Мы были бы осторожнее.
— Невозможно быть ещё осторожнее, — Папирус возвращает шарф на место и, от нечего делать, принимается крутить в руках солонку. — Первый раз был в Руинах, помнишь? Потом...
— Андайн, — Флауи не нужны перечисления. — Да, я помню. До сих пор не могу поверить, что мы и вправду смогли сбежать от неё. — Папирус выдаёт глухой смешок, ему самому в это не верится. — Но третий? Те стражи?
— Нет. Я сам.
Флауи прикрывает глаза. Где-то в глубине души он догадывался об этом: тот перезапуск был слишком внезапным, и никого из монстров не было рядом с Фриск, чтобы достать её так скоро, однако... до настоящего момента он продолжал наивно надеяться, что это был обман зрения.
Тем более что тогда он ещё не знал о цветах.
— Санс был ранен не смертельно.
— Но он был, — сухо бросает Папирус. Огни в его глазах исчезают, превращаясь в тёмные провалы. — Из-за неё. Я знаю своего брата, он...вполне мог умереть и от меньших повреждений. Это была лишь перестраховка.
— Ты же понимаешь, что, — Флауи запинается, пытаясь подобрать слова, — ты не можешь позволить себе перезапускать мир всякий раз, как Санс в опасности?
Он пожимает плечами. У Папируса довольно щедрое на эмоции лицо, насколько цветок мог заметить за прошедшие месяцы, однако после того, как они покинули Сноудин, весь этот переливчатый спектр постепенно превратился в одно серое равнодушие.
— В чём тогда был смысл? — и в его словах есть истина, однако Флауи нутром чует: что-то с ней не так. — Если ты ещё помнишь, я затеял всё это предприятие, только чтобы спасти Санса. Не понимаю, чему ты удивляешь теперь.
— Но это убивает тебя! — получается слишком громко, и несколько монстров оглядываются на них, чтобы тут же вернуться к своему ужину, напоровшись на грозный взгляд Папируса. — Это убивает тебя, — продолжает Флауи уже тише, немного нагнувшись к нему через стол. — Санс сможет выжить с несколькими царапинами, поверь. Но вряд ли он будет так рад этому, если цветы сожрут твою душу.
— Это произойдёт, рано или поздно, — говорит Папирус ровно; рука его бессознательно взмывает к кромке шарфа и остаётся там, крепко сжимая. — И не стоит делать трагедию на пустом месте. У него всё ещё есть Фриск... и ты тоже. Он не будет один, в любом случае.
Флауи буравит его непривычно тяжёлым взглядом, от которого становится откровенно неуютно. Но лишь на миг.
— Ты хороший брат, — в конце концов, выговаривает цветок. — Но ты так и не смог понять некоторые вещи, полагаю.
— Мне не нужно, чтобы ты объяснял.
— О, я и не буду, — усмехается Флауи. — Только один монстр сможет донести их до тебя.
Он сворачивает стебли на манер клубка, чтобы быстро спуститься на пол. Папирус воспринимает это как сигнал и жестом подзывает официанта — он всё же решает упаковать немного еды с собой, и Флауи послушно ждёт, когда им принесут свёрток.
Никто больше не говорит и слова, но Папирус по-прежнему чувствует на себе изучающий взгляд.
***
Еда оказывается очень кстати — Санс и Фриск приветствуют их появление не очень активно, но радостно. Брат явно успел вздремнуть, пока их не было, и теперь сонно хлопает глазами, пытаясь оценить обстановку; Папирус почти силком всовывает ему в руки пакет, который он растерянно сжимает. Девчонка приветливо улыбается — Папирус садится на край кровати, глядя на неё, завёрнутую в одеяло чуть ли по самый нос, и отдаёт вторую порцию. Фриск послушно принимает, но есть пока не торопится; лицо у неё всё такое же бледное, и Папирус с раздражением ловит себя на том, что начинает волноваться. Он подпирает голову рукой, задумчиво глядя, как брат рвёт прочно заклеенную бумагу острыми зубами. В отеле можно немного расслабиться — к тому же, все они отчаянно нуждаются в отдыхе, особенно человек: девчонка подхватила простуду за время путешествия в Водопаде. Как глупо, думает он — со всей их сильной и бессмертной душой люди так слабы телом, их может подкосить сырость, мороз... их могут убить даже самые мелкие монстры, но, несмотря на всё, они всегда возвращаются обратно, пока хранят в себе решимость. Папирус, в самом деле, не знает, как их путешествие проходит столь удачно, раз на его шее красуются только три цветка. Три. С этим можно жить — пока что, — и чудо, что стычка с Андайн не забрала жизнь человека больше одного раза. Чудо, что цветы вырастают там, где он может их прятать от глаз брата и девчонки, не замедляя темп. Но чудеса имеют свойство заканчиваться, и он полагает эту ночь последней тихой: завтра они отправляются к Ядру, и на пути наверняка будет множество монстров, что охотно попытаются забрать человеческую душу в надежде заработать награду от Андайн или короля. Обычно в Ядре никого нет, но лифт из отеля сломан — Папирус отчасти подозревает, что это подстроено Меттатоном, этой смехотворной, но достаточно сильной железной коробкой, — и потому они не смогут пройти незамеченными. Скелет задаётся вопросом о том, сколько раз Фриск придётся умереть, пока они пробьются, и сколько раз это произойдёт у барьера — никто и никогда ещё не побеждал Азгора. Хотя их и трое — девчонку можно исключить, от неё никакого толку. Хотя Флауи проворлив и умён, хотя Санс готов отдать жизнь ради человека — лучше бы ему этого не делать, конечно, — хотя сам Папирус прекрасно знает, на что способен в битве, всё же... Всё же, они говорят о короле, и это не тот случай, когда он способен поверить в удачу. Он вздыхает. Сколько ещё раз Фриск умрёт, прежде чем они выберутся отсюда? Выберутся ли вообще? Сколько ещё цветов вырастет на нём? Он вздрагивает, когда что-то касается его плеча, и выныривает из невесёлых мыслей. Маленькая рука лежит на его броне, Фриск смотрит снизу вверх с выражением крайней обеспокоенности; Папирус поспешно старается улыбнуться в ответ на невысказанный вопрос. — Всё нормально, малая. Просто немного задумался. Он по-прежнему отказывается называть её по имени, как Флауи, или «милой», как Санс. Человеку, кажется, всё равно, но она, в отличие от брата, видит его насквозь и хмурится на последние слова. Папируса это порой раздражает, но и немного трогает тоже — такая обеспокоенность со стороны кого-то столь беззащитного по отношению к нему. — Всё хорошо, правда, — в этот раз улыбка выходит менее натянутой. Он замечает, что пакет с едой почти полный, и даёт Фриск лёгкий подзатыльник, на который она ничуть не обижается. — Ешь. Тебе нужно набраться сил, завтра тяжёлый день. Фриск слегка пожимает плечами, как бы показывая, что не в состоянии съесть больше, чем организм позволит, и Папирус, в общем-то, это понимает, потому не настаивает. Однако Санс, не уловивший конец их краткой беседы, подползает к человеку и начинает настойчиво предлагать ей свою почти нетронутую порцию. Фриск вжимается в спинку кровати под таким напором и слабо улыбается, покачивая головой, однако Санс всё равно уговаривает её поесть, до тех пор, пока Папирус с раздражённым вздохом не награждает подзатыльником и его. — Отстань от человека, брат, он болен, — говорит он сурово, скрещивая руки на груди. Санс непроизвольно сглатывает, но всё ещё выглядит полным решительности. — Тем более ей надо больше есть, — возражает он, не переставая пихать девчонке в руки пакет, который Папирус перехватывает одним движением. — Она не съест больше, чем сможет. И тебе, кстати, тоже нужно чем-то питаться, если не забыл; твоё здоровье не самое крепкое из нас всех, — это нечестный ход, он знает, потому что лицо Санса обиженно дёргается в ответ на очевидную правду. — Поэтому я хочу, чтобы ты съел всё до последней крошки, и без пререканий, ты понял? Он непроизвольно повышает голос, переходя на тон, что частенько использовал в разговорах с Сансом до всего произошедшего. Тот, видимо, помнит его слишком хорошо, поскольку автоматически втягивает голову в плечи и съёживается, принимая защитную позу. Брат смотрит волком; Папирус мгновенно чувствует себя таким же больным, как человек. Порой он думает, что эти времена уже безвозвратно прошли: те, когда они с Сансом не слышали и не понимали друг друга, только и делали, что причиняли друг другу боль действиями и словами. Думает, что теперь-то можно не скрывать свою заботу, но иногда брат ведёт себя так... невыносимо, и Папирус не может избежать этих неловких ситуаций и вновь возникающей отстранённости. Не так то легко избавиться от дурных привычек до конца, думает он, глядя, как брат отдаляется — метафорически, конечно, — и не так то просто научиться выражать любовь не в приказном порядке. Папирус прекрасно понимает, что потребуется время для них обоих, чтобы пройти через это, но сейчас он просто дико устал и это повергает его в отчаяние. Ситуацию, как ни странно, спасает девчонка, прожигающая их любопытными глазами. Она дёргает насупившегося Санса за рукав и что-то шепчет ему на ухо, когда тот наклоняется; впрочем, стоит Фриск отстраниться, как брат смотрит на Папируса чуть более мягко. — Ладно, — ворчит он немного изумлённо, — только если ты настаиваешь. Не думал, что вы двое сговоритесь против меня... И с этими словами Санс устраивается на другой стороне кровати, к ним спиной, послушно принимаясь шуршать пакетом — нарочито громко. Папирус буравит удивлённым взглядом его напряжённую спину пару секунд, прежде чем повернуться к довольному человеку. Он не спрашивает, как у неё получилось заставить его. На самом деле власть, что Фриск имеет над его братом, бывает крайне полезна — например, в таких вот случаях, — но чаще всего Папирус откровенно завидует ей. Завидует той лёгкости, с которой Санс доверяется девчонке, позволяет прикасаться к себе, улыбается ей... и никогда, никогда не смотрит на неё так, словно они чужие. Конечно, это только его проблема и ошибка — одна за одной, на протяжении жизни, — но он не может справиться с глупой детской ревностью. Хуже всего то, что Фриск, несомненно, видит это. И относится понимающе — это злит. — Спасибо, — всё же выдавливает он, не глядя ей в глаза. Фриск улыбается, снова касаясь его руки, и Папирус слегка вздрагивает от ощущения тёплых пальцев. — Правильно, — говорит она отрывисто, изъясняясь больше отдельными словами, нежели предложениями. — Заботится обо мне, — кивает на Санса, искорки смеха мерцают в её зрачках, когда Фриск переводит взгляд на Папируса, — заботишься о нём. Он смотрит на ссутулившуюся, обиженно застывшую спину брата, что демонстративно не поворачивается к ним. Это так по-детски, что даже смешно. — Правильно, — глухо повторяет Папирус, и на миг каждая деталь, каждый неловкий штрих в собственном поведении и поведении брата начинают действительно казаться таковыми.***
Этот отель абсолютно нелеп, но это единственное относительное безопасное место во всём проклятом Хотлэнде, поэтому Папирус, скрепя сердце, вытряс всё золото из карманов, чтобы заплатить за чересчур дорогие номера. Первоначально он собирался снять комнату, но Флауи настоял на двух — Папирус понял, зачем, когда они собрались идти спать, и снова немного разозлился тому сопереживанию, с которым цветок и Фриск смотрели на него, заявляя, что останутся ночевать вместе. Он мог понять, почему Флауи делает это, но Фриск — боги, эта девчонка с каждым днём бесила всё сильнее, — подыгрывала ему, словно бы досконально знала, отчего отношения между братьями слегка натянуты. Но даже так, ощущая бессильное раздражение из-за этой медвежьей услуги, он всё-таки был благодарен: наедине с Сансом он не был очень и очень давно. Тот, конечно, пытался протестовать — Папирус надеялся, что причина не в нём, — но человек с цветком убедили его, что в отеле безопасно, что за ними не нужно приглядывать; в конце концов, что девчонке нужно отдыхать и справляться с болезнью, а если Санс останется, то может заразиться тоже. Это была глупая отговорка — монстры вообще могут подхватывать простуду? Особенно скелеты? — но Санс проглотил её, снова подчиняясь Фриск, и действительно согласился разделить комнату с братом без особых проблем. Признаться, Папирус нервничал на протяжении всего разговора. Ему, в общем-то, всё равно, кто где спит, но слышать отказ неприятно; неприятно знать, что Санс предпочитает ему кого-то другого, даже если это человек. Папирус давно приучил себя к мысли о том, что брат никогда не сможет относиться к нему как к Фриск, и что он никогда не узнает, что ради него был разрушен целый мир и создан новый. Но иногда — иногда лишь! — ему правда хочется выплеснуть всё это Сансу в лицо и посмотреть на реакцию. Даже если это непременно сломает всё то, что он тщательно выстраивал эти дни. Как бы то ни было, Фриск и Флауи остаются в крайней комнате, а они с Сансом — в соседней, и Папирус уносит его, задремавшего, на руках, тихо прощаясь с человеком и цветком. Он почти не чувствует веса: Санс некрупный и лёгкий, его кости словно полые, и он уютно сворачивается в его руках, прижимаясь к груди. Папирус держит его какое-то время, наполняясь странной нежностью, прежде чем опустить брата на кровать и накрыть одеялом, скользнув туда же с другой стороны. Никому из них раздеваться не нужно, тем более что Папирус никогда больше не снимет шарф при посторонних; он только скидывает обувь с себя и Санса, да стягивает с него куртку и перчатки со своих рук. Дурацкий ночник почему-то не имеет выключателя; Папирус тратит полминуты на попытки его найти, а после плюёт и оставляет свет гореть: тот чуть подсвечивает спящее лицо Санса, его вечную улыбку, теперь кажущуюся спокойной. Папирус разглядывает его какое-то время, лёжа на боку и подсунув руку под голову, чтобы не сминать цветы; ловит себя на том, что хочет дотронуться до складки над глазницами, до плотно сжатых зубов, до твёрдой скулы, и... о том, что он хочет сделать дальше, Папирус старается не думать. Было несколько моментов в том, разрушенном мире, инициатором которых был брат — здесь, конечно, такого произойти не может. В те дни Папирус был слишком обеспокоен его состоянием, чтобы действительно серьёзно поразмышлять над причинами, но теперь у него выпадают свободные минуты — теперь, когда, казалось бы, эти события уже не имеют значения. Может и так, но они ещё властны над ним; Папируса окатывает ностальгическая нежность при воспоминании о поцелуе, что Санс подарил ему, чуть не задохнувшись в собственной комнате; тогда скелет был слишком напуган и растерян, чтобы толком отреагировать. Но после — многие разы, в том мире и в этом, — он ловил себя на мысли о том, что непроизвольно хочет вернуть ему этот жест. Он выдыхает, немного раздасованно: Папирус ненавидит собственные запутанные чувства. С Сансом всегда так было и будет, но раньше к их перманентной неприязни и скрываемой привязанности не примешивались чужеродные эмоции. Папирус слишком прямолинеен; он ставит перед собой цели и идёт к ним, даже если на дороге встречаются препятствия. Так легче — жить от задачи к задаче, — но Санс так жить не умеет, и оттого Папирус в растерянности мечется в собственных мыслях, теряясь в догадках о том, почему спонтанно поступает брат, а расхлёбывать приходится ему. Он переворачивается на спину, задумчиво глядя в потолок. Сон никак не идёт, хотя он очень устал; тело измотано, душа беспокойна, и Папирус всё меньше полагает идею спать в одной комнате хорошей. Было бы лучше, если бы Флауи был рядом — за последнее время они нашли общий язык, и у цветка почти всегда находятся меткие, порой даже мудрые замечания касательно чего угодно. Но тот спит за стенкой, а с ним рядом — Санс, мерно и спокойно дышащий в глубоком сне, доверяющий ему свою безопасность. Он здесь: беззащитный, открытый, и... Папирус еле слышно стонет, прикрывая глаза рукой. Наступает темнота, и он вспоминает другую: ту, в которой он открывал двери, следуя безмолвным указаниям странной девочки. Папирус до сих пор помнит каждую из виденных реальностей, и в лучшие дни обращается к тем, где они с братом счастливы, но порой — как сейчас, — на ум приходят некоторые другие. Было несколько миров, похожих на его собственный, и там Санс был жив, и цветов не было ни на одном из них. Даже на человеке. Папирус колебался тогда, намереваясь выбрать один из них: он мог бы занять место себя другого и стать хорошим братом второму Сансу, но отказался от этой мысли, поскольку в тех реальностях Санс никогда не бывал счастлив. Все они были дикие, извращённые; Папирус вздрагивает, вспоминая их, но, в то же время, невольно воскрешает в памяти картины. В тех мирах братья зачастую ненавидели друг друга, и то не была искусная игра, вроде той, что разыгрывал сам Папирус; нет, они и вправду не выносили присутствие родственника. Его собственный двойник полагал Санса ленивым мешком мусора, который не заслуживает уважения и любви, а сам Санс позиционировал его как властного тирана, не видящего никого, кроме себя. Папирус мог понять обе характеристики, поскольку в них точно была доля правды; чего он не мог понять, так это как жизнь в тех мирах дошла до подобного. Никогда, думает он с ужасом, никогда он не поднял бы руку на Санса, как это делал тот Папирус. Подзатыльники не в счёт; никогда он не бил его всерьёз. До сломанных костей, до крошащейся пыли, до разодранных глазниц и царапин; никогда он не истязался над ним, выплёскивая раздражение. Санс всегда был сыт и одет; Санс спал в своей постели и мог делать, что ему вздумается после работы — в его реальности, но не в тех. В свою очередь, брат никогда не напивался в баре, заливая своё отчаяние, и не впадал в глубокую депрессию, считая себя неудачником, и не ранил себя, понижая здоровье почти до нуля. Каждый из них в этих перевёрнутых мирах был несчастен... по-своему. Но порой эти дошедшие до грани двойники выглядели довольными происходящим. Папирус наблюдал это краем глаза: двусмысленные намёки и касания, болезненные, но откровенные удары, больше похожие на награду, чем на наказание. Санс специально провоцировал и раздражал; Папирус, зная это, срывался и доминировал. Они были вполне счастливы, существуя в неком подобии извращённого симбиоза — и, честно, Папирус полагает эти отношения неправильными, но теперь всё чаще замечает, что мысленно возвращается к этим картинам, почти не разделяя того Папируса и себя самого. Этого не должно происходить, он знает. Он не должен желать более близких отношений, чем те, которые уже есть. Он не должен завидовать Фриск, не должен вспоминать о чужих мирах и...и ему стоит забыть о том поцелуе, потому что Санс был не в себе. Они оба были. Налаживать с ним связь — всё равно, что ступать по тонкому льду; Папирус не собирается проваливаться, когда у него почти получилось перейти на ту сторону. Так что он просто оставляет всё, как есть.***
Папирус не успевает понять, задремал ли он, или же провёл полночи, смотря в потолок и думая о невесёлых вещах, когда из странного транса его вырывает посторонний звук. Знакомый звук, от которого душа нервно дёргается. Скелет сгоняет остатки сна — если он вообще был, — и поворачивается на бок, чувствуя, как неприятно ноют залежавшиеся кости. В полутьме комнаты Санс по-прежнему лежит к нему лицом, свернувшись в клубочек; его мирное доселе выражение сменилось тревогой. Папирус замечает вновь пролёгшую над глазницами складку, крохотные капельки пота, скатывающиеся на подушку; рот брата чуть приоткрыт, и он глубоко дышит, прерывисто дышит, словно бы цветы снова проросли у него в горле — признаться, от этой мысли Папирус изрядно пугается, хотя на нём самом есть несколько паразитов. Он хочет взять Санса за руку, но пальцы того крепко сжимают одеяло, и нет никакой возможности их разжать; он хочет заглянуть брату за ворот и проверить, нет ли там цветов — хоть это и глупо, — но тот сжался в комок, подтянув колени к груди, будто защищаясь от кого-то. Санс ничего не произносит, не говорит во сне, как бывало, но Папирус и без того знает: ему опять снится кошмар. Видит Бог, как ему это надоело. Нет разницы, с цветами или же без, Санс всё равно остаётся уязвимым для подобных вещей; всё равно его может убить любой, и всё равно Папирус обязан быть рядом, чтобы предотвращать каждую из опасностей. Он дотягивается до плеча брата, легонько встряхивая, и на него неминуемо накатывают воспоминания, что порождают смешанные чувства. Санс не может проснуться и хрипит, задыхаясь, до тех пор, пока цветы не позволяют вновь сделать вдох. Санс просит его остаться. Санс держит его руку, засыпая, и доверчиво позволяет обнимать. Санс... — Проснись, — шепчет Папирус слова, которые говорил много раз. — Это лишь кошмар. Брат всхлипывает в ответ; требуется ещё несколько раз потрясти его, больно сжав плечи, прежде чем он выныривает из объятий сна. Огоньки слабо зарождаются в глубине глазниц, с трудом фокусируясь; Санс дышит тяжело и прерывисто, но Папирус знает — виноват страшный сон, а вовсе не что-то, пожирающее его изнутри. Складка над глазницами остаётся. — Успокойся, — монотонно произносит Папирус, придвигаясь чуть ближе и привычным жестом, совершенно непроизвольно, прикасается ладонью к его щеке. Санс даже не обращает внимания, не удивляется, не отстраняется — он просто привык, что порой Папирусу отчаянно необходимо дотрагиваться до него. К тому же, сейчас Санс ещё под властью кошмара, и потому охотно принимает ласку, еле заметно подаваясь навстречу. Он всё ещё сжимает окостеневшими — хаха, неплохо, — пальцами одеяло, и Папирус терпеливо ждёт, когда оцепенение пройдёт. Он успокаивающе поглаживает его щёку, нашёптывая что-то дурацкое, неразличимое — странно, но это всегда работает, и огоньки в глазницах горят почти спокойно, а дыхание выравнивается. Папирус с гордостью — и немного грустью — думает, что он чертовски хорош в этом. — Снова кошмар, да? — сочувственно спрашивает он, хотя сам знает ответ. Санс медленно кивает, не сводя с него глаз. — Опять тот, где умирает человек? К его удивлению, брат отрицательно качает головой, едва-едва. Папирусу кажется, что он глядит сквозь него. — Что тогда? Санс начинает говорить только спустя полминуты. — ... не человек, — он слегка сипит, и его низкий голос кажется ещё глубже. — Я. Папирус изо всех сил старается держать себя в руках: любая лишняя эмоция может выдать его, показать, что он знает гораздо больше, чем нужно. Он глубоко вздыхает, без труда натягивая маску озабоченности, и мягко переспрашивает: — Ты? — Ага, — Санс неуютно ёжится, сближая их ещё больше. — Помнишь ту музыкальную шкатулку, что Фриск починила? О, Папирус помнит. В том мире и в этом она причинила ему столько боли, что во время их путешествия он не смог заставить себя подойти к ней — просто стоял неподалёку, отвернувшись, пока Фриск с Сансом были зачарованы музыкой. Но, даже на расстоянии он слышал её — простую красивую мелодию, под которую брат превратился в прах. — Мы были возле неё: я, ты и Флауи, кажется, — продолжает Санс, бегая взглядом по комнате. — И я весь был в чём-то... Не знаю, я забыл, — он виновато всхлипывает. — На мне что-то было, Папс, и из-за этого я умирал. — Это просто кошмар, — беспомощно повторяет Папирус, не зная, что ещё сказать. — Да, я понимаю. Хоть он и казался таким реальным... это просто кошмар, верно? — брат вопросительно смотрит, но Папирус отводит глаза. — Я развеялся в прах, и это было совсем не больно, наверное: я улыбался так искренне... — в голосе Санса проскальзывает недоумение. Папирус осторожно разжимает пальцы, стискивающие одеяло, и переплетает их руки. Санс задумчиво наблюдает, пассивно позволяя дотрагиваться до себя. — Это должно быть очень неприятно, но это лишь сон, брат, — говорит Папирус так, словно хочет убедить не только его, — как и многие другие. Ты жив. — Да. — И ты не умрёшь. — ... да. — Тогда забудь об этом, — улыбается скелет. — Всё будет в порядке. Завтра мы дойдём до Азгора и разрушим барьер, и Фриск выведет нас на Поверхность... — И ты увидишь солнце, — неожиданно продолжает Санс; он сам выглядит удивлённым тем, что сказал это. — Что? — недоумённо переспрашивает Папирус. Странная тень проскальзывает по лицу брата; он неохотно объясняет: — В этом сне... в этом кошмаре, мне показалось, что ты дал обещание. Что я заставил тебя дать его. И это странно, потому что я ненавижу обещания, а ты не из тех, кто легко их даёт, но ты... согласился. — И что я пообещал? — спрашивает Папирус, хотя сам прекрасно знает, что. Санс хмыкает. — Что увидишь солнце однажды, и что будешь счастлив. — Не самое плохое обещание. — Верно, — Санс усмехается, задумчиво разглядывая их сцепленные руки. — Скажи, Папс, а ты... счастлив? Папирус думает немного, прежде чем ответить. Под рукой он ощущает твёрдость чужой скулы, пальцы его переплетены с фалангами Санса, меж ними так мало пространства — и никого вокруг, ни девчонки, ни цветка, никого. Только они одни. Папирусу так не хватало этого — с тех самых пор, как они ушли из Сноудина. В доме было безопасно, и брат проводил время не только с Фриск — он был рядом, засыпал на его плече иногда, пытаясь научиться доверять, и постепенно оттаивал, забывал всю натянутость, неловкость... это было прекрасное время. Папирус оттягивал неизбежное, сколько мог; была бы возможность запереться с Сансом в четырёх стенах на веки вечные, он бы сделал это. Но впереди ждал барьер, Фриск всё чаще смотрела в окно, и только он один мечтал остаться. Папирусу не нужна была Поверхность, и солнце тоже не нужно — если Санс хотя бы иногда улыбался ему искренне, этого хватало. Но у него действительно есть обещание, которое стоит сдержать. — Да, — в конце концов, отвечает он со всей нежностью, на какую способен. — Да. И, боги, Санс улыбается ему.***
Им всё же нужно поспать, потому что завтра важный день. Папирус так и не выпускает его руки, и Санс подвигается чуть ближе, почти касаясь согнутыми коленками. Обычно от такой близости душа Папируса трепещет, но сейчас он спокоен: отчего-то ему кажется, что этот краткий разговор помог им с братом лучше понять друг друга, и потому он позволяет себе расслабиться, прикрыв глаза. Одеяло приятно греет, рядом еле-еле ощущается родная магия — этого достаточно, чтобы сон, который так упорно избегал скелета, всё-таки пришёл. Он уже балансирует на тонкой грани бодрствования и дремоты, когда Санс неожиданно начинает говорить, словно бы они только что закончили. Папирус не открывает глаз, но сжимает руку чуть сильнее, показывая, что слушает. — Не хочу, чтобы этот кошмар снова снился. — Ммм... — соглашается Папирус. Санс сдавленно хихикает и продолжает: — Знаешь, почему? Ясно, теперь уже брат собирается будить его. Скелет нехотя приоткрывает глаз, смотря на Санса — тот не замолчит, пока не выговорится. — Почему? — Было страшно, — говорит Санс так, словно открыл какую-то истину. Судя по всему, у Папируса вид достаточно скептический, поскольку тот хмурится и уточняет. — Видеть себя умирающим — страшно. — Само собой, — Папирус слегка оттаивает, забывая об отложенном сне. Санс перехватывает руку поудобнее. — Но самое страшное было не это, — его голос вдруг стихает до едва различимого шёпота; Папирусу приходится вслушиваться, чуть ли не задерживая дыхание, — а то, что там был ты. Я умирал у тебя на руках, чёрт подери, и ты... — он нервно хмыкает, смотря на простыни, — ты словно умирал тоже. Так и было, чуть не вырывается у Папируса. Сон как рукой снимает после такого откровения; Санс выглядит немного смущённым, но больше мрачным, погружённым в эту безрадостную картину. — Честно сказать, не знаю, кому из нас было больнее, — бормочет он в подушку, — проклятый сон. Почему мне всегда снится что-то подобное? — Потому что ты вечно думаешь о плохом, — выдавливает Папирус, надеясь, что звучит не очень наигранно, — и забиваешь себе голову. — Да-да, я просто накручиваю, — легко соглашается Санс. — Никто не умер, верно? Верно. Не совсем. Папирус не знает, как на это отвечать. Как бы то ни было, он почти что рад, что Сансу приснился этот кошмар. Что он чувствует... так, как чувствует. — Иди сюда, придурок, — беззлобно ворчит он, придвигая брата к себе и обнимая; тот не сопротивляется, даже вполне охотно позволяет сгрести себя в охапку и уткнуть носом в грудь. Папирус помнит нечто похожее, случавшееся раньше; и то, как спина Санса мерно вздымается под его руками в такт дыханию — это порождает в нём ненужную, но уже привычную сентиментальность. Папирус отчаянно хочет поцеловать его, но не решается. Он посылает к чёрту все эти повёрнутые, неправильные миры, виденные за дверями. К чёрту всех несчастных ублюдков, притворяющихся братьями; к чёрту собственную зависть и злость. Папирус решает любить Санса так, как умеет: защищая от всего и всех, ограждая от опасностей, врагов, плохих снов и себя самого... Вот так, осторожно обнимая, но не позволяя лишнего. Держа дистанцию. Сохраняя голову холодной и, боги, ощущая мерный такт биения чужой души, которая всегда успокаивается и сияет рядом с ним. Папирус надеется, что это что-то значит. Надеется, что когда-нибудь ему воздастся за всё, через что им обоим пришлось пройти. — Как странно, — сонно бормочет Санс, глубоко вдыхая воздух, — от тебя пахнет цветами, Папс... так сладко. Папирус осторожно поправляет чуть съехавший шарф и усмехается, позволяя себе едва-едва дотронуться зубами до макушки брата. — Спи. Тебе показалось.
