Кротовая нора

***

[ – Что случилось, милый? – … – У тебя что-нибудь болит? – Мне… страшно… – Приснился дурной сон? – Угу… – Иди сюда. Ложись. – Вот так… Вот так… – И что же так напугало моего дорогого мальчика? Какие-нибудь бабайки, чудища зубастые? – Не бабайки. Их я не боюсь! Мне приснилось… что ты ушла от меня, и я остался совсем один. Я звал тебя, но ты так и не пришла… – Ну-ну! Всё хорошо, малыш. Мамочка рядом и никуда от тебя не уйдёт. – Но ты же… когда-нибудь… умрёшь… Да?.. – Кто тебе такое сказал, дорогой? – … – Ну-ка, посмотри на меня. Расскажи, кто тебе такое сказал? Я не буду ругаться. – Один мальчик во дворе… – Я играл и нашёл маленькую птичку. Она лежала на земле и не шевелилась. Я хотел, чтобы птичка улетела и нашла свою маму-птичку, ведь она наверняка искала своего ребёнка… Я поднял её и подбросил вверх… Но она не полетела, а упала на землю… Тогда я снова поднял её и подбросил… Но она всё никак не хотела улетать… А потом ко мне подошёл мальчик и сказал, что птичка умерла и больше никогда не полетит… – Мальчик был прав, Леви. Ничего не поделать, такое случается. Ты не должен расстраиваться из-за птички. – Но он сказал, что все умирают. И люди тоже! Это правда?! Правда?! Значит, ты тоже когда-нибудь умрёшь?! – Шшш, тише-тише, мой хороший. Это правда… Все умирают. И люди, и животные. – Т-тогда т-ты?.. – Нет, нет. Не бойся, сынок. Я умру ещё очень не скоро. Ни сегодня, ни завтра, ни через много-много лет. – Обещаешь?! – Обещаю. – … – Ты не должен бояться смерти, Леви. Смерть – это не конец пути. Это всего лишь начало ещё одного длинного путешествия. Даже когда я умру, я всегда буду рядом с тобой. Буду приглядывать за тобой, оберегать. Я буду жить вот тут, в твоём сердечке. – Ты будешь жить в моём сердце? – Да. Буду жить. Всегда. А теперь спи. – Спи, спи, мой сладкий… ]

***

Дерьмово! Дерьмово! Дермовее некуда! Последние два года чувствую себя так, словно мне в душу, нет, да какую там душу? (это слово звучит слишком возвышенно для такого как я) – душонку – кто-то смачно плюнул и размазал этот кишащий бактериями плевок грязным ботинком. Работа – дерьмо! Три смены в неделю по сутки через двое провожу в унылом, насквозь пропахшем всеми человеческими выделениями, тошнотворным запахом гниющего сырого мяса и медицинских препаратов морге, где люди перестают быть людьми и превращаются в туши разного веса и возраста, набитые дерьмом и кишками. Личная жизнь – дерьмо! На любовном фронте без перемен глухо. Постоянного партнёра нет, и не предвидится, а случайные связи ничего, кроме секса на один раз, не дают, оставляя после себя такое же дерьмовое послевкусие, как и вся моя тухлая жизнь. Когда совсем невмоготу, прихожу домой к Майку – такому же санитару в морге, как и я, с которым мы работаем в одну смену, приношу банок десять пива на двоих и какую-нибудь нехитрую закуску, а после таких посиделок мы грубо и неистово, совсем как дикие животные во время гона – совершенно без всяких там чувств и нежностей, – трахаемся. Он молча впускает меня в свою квартиру, никогда не лезет в душу с дурацкими ненужными вопросами, советами, нравоучениями – всего лишь позволяет мне снять напряжение, потому что понимает: если бы не эта разрядка, я б уже давно сидел в тюрьме за какое-нибудь уличное хулиганство или (самому даже страшно подумать) убийство какого-нибудь неудачно попавшего под горячую руку бедолаги… Я так и ощущаю внутренний зуд, который требует выхода наружу; в такие моменты мне непременно хочется крушить, ломать всё вокруг, а то и собственными руками придушить кого-нибудь. Вот тогда-то я и вламываюсь к Майку – злой, уставший и жалкий одновременно; а Майк – здоровенный бугай, под два метра ростом, с ручищами, которые могут запросто свернуть шею не то что человеку – коню, спокойно и, кажется, даже с некоторой долей сочувствия позволяет мне обрушить эту бурю эмоций на него. Всегда поражаюсь, как ему с нашей-то скотской работой удаётся быть таким уравновешенным добряком? Я и сам признаю, что у меня есть навскидку пара-тройка, а если сесть и хорошенько посчитать, то наверняка наберётся целый ворох психологических проблем. Даже обратился к врачу-психиатру по знакомству, опять же через Майка (что бы я без него делал?). Врачиха эта, конечно, с причудами, да ещё с какими, но человек, вроде, неплохой. Так что иногда я позволяю ей копаться в моих мозгах. Но только иногда! Терпеть не могу, когда кто-то с умным видом пытается залезть ко мне в черепушку и выяснить что же там творится, потому что последние два года меня не покидает навязчивое ощущение, что именно это кто-то уже сделал. Сам не понимаю почему, но идея-фикс, что в моих мозгах без моего ведома и уж тем более согласия уже кто-то пошарился, не покидает меня ни на секунду; словно кто-то своей рукой уже взял и бесцеремонно как следует перемешал серую массу в моём котелке, превратив её во взбитые сливки. Так что со всякими там мозгоправами я крайне осторожен – никогда не знаешь, что эти страшные люди могут сотворить с тобой. Да и с чего бы мне радоваться жизни? Сколько себя помню – моя жизнь всегда была вонючим дерьмом. Мать была необразованная, из бедной семьи, меня родила рано и до самой смерти тянула лямку, стараясь хоть как-то поднять меня на ноги: работала как проклятая на трёх работах, дома почти не появлялась. Отца я никогда не знал, мать растила меня одна. Она с трудом читала и писала, и всё, что ей оставалось – это обслуживать богатых ублюдков, убирая за ними их дерьмо: мыть посуду, драить туалеты, и, она не говорила, но я-то прекрасно знал, – ложиться под всякую шваль, удовлетворяя их животные потребности. Когда мне было шесть, мать связалась с одним мафиози: то ли япошкой, то ли китайцем – азиатом, короче, каким-то, – я не уточнял. Встречалась с ним пару лет, он давал нам деньги, вроде бы стало немного полегче, но когда мать от него залетела, тот бесследно пропал. Не знаю, чем она думала, не предохраняясь при сексе с ним, но вышло как вышло… А потом начался сущий ад: в нашей семье появился ещё один рот, который нужно было кормить. Я предлагал матери бросить школу и пойти работать, но она запретила мне даже заикаться об этом – да и куда бы меня взяли, я же был тогда ещё совсем сопляк. В общем, после родов она сразу же вышла на работу, вкалывая пуще прежнего. Неудивительно, что вскоре её организм не выдержал, и она слегла. Мать умерла, когда мне было девять, а моей сестрёнке Микасе всего лишь годик. Само собой, школу пришлось бросить. Вот и получилось, что я повторил судьбу своей матери, которая тоже не имела даже среднего образования. Я был в отчаянии. Куда идти?.. Что делать?.. Родственников, насколько я знал, у нас не было. Я остался совершенно один с маленьким ребёнком на руках, и даже попросить о помощи было некого. В квартире лежал труп и медленно разлагался, начиная вонять. Открытые окна не спасали… Вонь стояла повсюду. Нужно было что-то делать. Было страшно. До усрачки страшно, но вызывать копов я не рискнул. Я вырос на улице, в неблагополучном районе, где нищета, наркотики, криминал и проституция были обычным делом, и прекрасно знал, куда отправляют детей, у которых нет родителей или родственников. В детский дом! А это даже страшнее смерти… Вызови я копов, нам с Микасой была бы прямая дорога в это жуткое место… Знаете, что такое детский дом? Это с виду всё прекрасно, все довольны и улыбаются, а на самом деле, попасть в детский дом – означало распрощаться с нормальной (если нашу жизнь и можно было назвать нормальной) жизнью навсегда. Но туда бы попал только я, Микасу бы сдали в дом малютки, где с детьми обращаются хуже, чем со скотом: привязывают к кроватям, затыкая рот тряпкой или заклеивая скотчем, чтобы те не орали, не кормят и бьют. За пару лет детей в таких учреждениях превращают в инвалидов, овощей без мыслей и желаний, не знающих даже собственное имя и гадящих под себя. Может, в благополучных городах и районах всё было совсем по-другому, но мы жили на самом дне общества – здесь дети были никому не нужными, бесполезными нахлебниками, сосущими деньги из государства. Никто не хотел таких содержать. Поэтому ни копов, ни скорую я вызывать не стал. Пришлось несколько дней по ночам рыть яму в глубоком овраге, поросшем травой по самый пояс, куда никто даже не совался, и так же под покровом ночи похоронить там труп нашей матери. Было мерзко и обидно до слёз. Она ведь была хорошей матерью: доброй, внимательной, из кожи вон ради нас лезла, и уж конечно не заслужила такой неблагодарной участи, чтобы её хоронил собственный сын в какой-то смердящей яме. У меня было такое чувство, словно её убила не грёбаная болезнь, а я – своими собственными руками, а потом прикопал её труп на пустыре… Примерно через месяц после смерти матери у нас совсем закончились деньги. Платить за квартиру было нечем, еду же я подворовывал на рынке у нерасторопных тёток и подслеповатых бабулек. Самому было противно, но нам с маленькой сестрой хоть как-то нужно было выживать. Денег, добытых на случайных заработках: там помогу выгрузить товар какому-нибудь магазину, тут расклею объявления – большего мне попросту не доверяли, было недостаточно даже для оплаты за квартиру, да и обманывали меня часто. Понятное дело, что газ, свет и воду нам вскоре отрубили за неуплату. К тому времени я настолько устал и отчаялся, что собрался уже подыхать, потому что не знал, что мне делать с постоянно орущим голодным комком плоти, совершенно одному в пустой комнатушке на отшибе города, даже без родственников, которые могли хотя бы забрать Микасу к себе. Не помню, сколько длился этот кошмар, но однажды вечером я не выдержал и решил покончить со всеми проблемами единственным способом, который я только видел. Я прижал к груди спящую сестру, которую кое-как перед этим накормил жидкой кашей на воде и сумел наконец убаюкать, взял с кухни нож, забился в угол и тихо заплакал. Я понимал, что проще будет убить этого зарёванного, невинного детёныша, а потом зарезаться самому; но если себя я и был готов убить без лишних эмоций и сожалений, то на сестрёнку у меня попросту рука не поднималась. Так я и уснул с Микасой на руках и ножом, лежащим на полу; а когда проснулся, увидел перед собой незнакомого мужика. Я решил, что это был один из маминых клиентов или кредиторов. Помнится, я даже не испугался, а подумал, что так будет даже проще – теперь меня и сестру убьют, и мне не придётся самому брать грех на душу. Но нет. Мужик оказался братом нашей матери, то есть нам он приходился дядей. В дом попал при помощи отмычки – просто взял и вскрыл дверь, как консервную банку. Сказал, что стучал, но никто не ответил, вот он и зашёл без приглашения. Кенни – так он назвался. Ох и не понравился же мне этот Кенни. Высокий, поджарый, с хитрющими глазами и неприятной ухмылочкой на жёлтом, прокуренном лице – ни дать ни взять криминальный элемент, которых я после случая с китайцем как огня боялся, зная, что от этих типов ничего хорошего не жди. Но выбора у меня по-любому не было, поэтому, когда он предложил нам с Микасой пожить у него, пришлось согласиться. Может, с виду Кенни и был мутным типом со своими тараканами в голове, но на самом деле он стал для нас с Микасой настоящей опорой и сумел-таки вырастить из нас, голодранцев, нормальных людей. Относительно профессии Кенни моё чутьё меня-таки не подвело: он был киллером, состоял в местной бандитской организации. По заказу своего шефа убил какую-то важную шишку в наркобизнесе, но его раскрыли и упекли в тюрьму на пятнадцать лет. Отмотав срок и выйдя на волю, Кенни первым делом восстановил связи со своими, а после решил заглянуть в гости к сестре; и каково же было его удивление, когда после стольких лет разлуки вместо любимой сестрёнки в квартире он обнаружил хилого сопляка и годовалого ребёнка – одних, грязных и еле живых от голода. Новоиспечённый дядя, которого я отродясь не видел, по своим каналам оформил над нами попечительство; без этих формальностей нас бы попросту сдали в детдом. Мы переехали в другой район, старую квартиру Кенни продал. Тело матери он так и не стал откапывать, сказав, что в овраге лежит уже не наша мать, а всего лишь гниющий, кишащий жуками и личинками, труп женщины. Главное – это помнить о любимом человеке и хранить его образ в своём сердце, а всё остальное – всего лишь выдумки глупого общества. Бездыханному куску мяса совершенно безразлично, похоронят его в земле или сожгут в крематории, положат в гроб из дорогого металла или в самый простой дёшевый деревянный ящик; и я понимал, о чём он говорил, поэтому не стал возражать. Он сказал, что мне незачем себя винить, и что я всё сделал правильно. Немного отлегло, но всё равно остался какой-то горький осадок в душе…

***

Так началась наша новая жизнь. Была ли она счастливой? Скорее нет, не такое детство должно быть у детей, но судьбу, как известно, не выбирают. Живя у Кенни, мы хотя бы имели крышу над головой и кусок хлеба три раза в день, что уже считалось большим везением в нашем жестоком обществе. За Микасой приглядывала одна старуха, которая была у Кенни типа домработницы – всё лучше, чем «забота» двух непутёвых мужиков. Когда Микаса подросла, он устроил её в неплохую школу. Я настоял, чтобы она получила хотя бы среднее образование. Характер у дяди (никогда его так не называл, всегда только по имени), был, мягко говоря, непростой, и уживаться с ним было той ещё задачкой. Мы часто собачились, он выписывал мне смачные подзатыльники и вечно курил в доме: дымил, где придётся, хоть рядом с Микасой, – только и успевал бегать после него открывать окна, да проветривать комнаты. Однако стоит отдать ему должное – он нас всё-таки спас, а я многому от него научился. Он научил меня быть сильным, терпеть боль, контролировать своё тело и не поддаваться панике. Всё, что я сейчас знаю и умею, – всё это дал мне Кенни. Только когда он брезгливо и безжалостно бросал мне, что я тряпка, упрекая, что я распустил нюни, чересчур сюсюкаюсь с Микасой, что, по его мнению, для настоящего мужика не подобало, или за дохлое телосложения, я понимал, что именно такой твёрдой мужской руки мне не хватало в моём воспитании. Кенни не ломал меня – он хотел сделать из меня человека, который всё это время жил во мне; хотел показать мне, кто я такой на самом деле… Школа и прошлая жизнь остались далеко позади. Вместо школьных дисциплин Кенни преподавал мне совсем другие уроки. Он физически натаскивал меня, и его тренировки были куда интереснее, да и, по сути, гораздо важнее какой-нибудь бестолковой географии или математики. Окончив «школу выживания Кенни Аккермана», я перестал быть тощим испуганным подростком, цепляющимся за мамкину юбку. Держа в руке нож или пистолет, я чувствовал, как по моим жилам разливается огромная сила. Мне нравилось ощущать своё тело, каждой его клеточкой испытывать усталость после выматывающих тренировок, на которых я истязал себя до седьмого пота, до дрожи в коленях, выжимая себя настолько, что в конце дня еле доползал до кровати и замертво валился на подушку, тут же забываясь глубоким чёрным сном, где не было ни звуков, ни сновидений – одна сплошная пустота. До сих пор слышу в своей голове гневные выкрики Кенни, когда я что-то делал не так: «Да какой из тебя Аккерман?! Ты всю нашу породу портишь! Паршивая овца – вот ты кто!». От этих обидных слов кровь во мне закипала, и я рвал жилы, стараясь соответствовать этой фамилии, которой Кенни так гордился. Старался вытравить из себя всю нежность, избавиться от ненужных чувств – результат «бабского воспитания», как говорил Кенни, надрывался двадцать четыре часа в сутки, не жалея себя и не оглядываясь назад. В пятнадцать, Кенни сказал, что я готов. Когда этап моего превращения в «настоящего мужика» подошёл к концу, он ввёл меня в организацию. После выхода из тюрьмы он уже не мог занимать прежнюю должность – здоровье было не то, да и навыки с возрастом и годами, проведёнными за решёткой, давали о себе знать, но его по-прежнему уважали и ценили за преданность организации. Кенни работал начальником службы безопасности, отвечал за жизнь самого шефа, поэтому и ко мне отношение сразу же было особое. Кенни за меня ручался, давал голову на отсечение, что я не подведу; и я старался. Поначалу больше наблюдал, чем действовал, набирался опыта, приглядывался, принюхивался и прислушивался, как ищейка в деле. Вместе с другими членами организации часто мотался по всяким мелким заданиям, где от меня требовалось стоять на стрёме или выследить под видом скучающего парнишки нужного человека. На первых порах важных объектов мне, конечно, не доверяли, но проследить за каким-нибудь недотёпой, задолжавшим деньжат – уж это я мог. В организации меня прозвали «мелкий». Спасибо Кенни – это с его подачи за мной закрепилась эта кличка, ужасно бесившая меня. Именно это прозвище подстёгивало меня выделяться если не ростом, то физической силой, смекалкой, быстротой реакции. За все эти навыки и хорошую репутацию, пройдя «испытательный срок», когда мне исполнилось восемнадцать, меня наконец-то официально приняли в организацию на должность телохранителя нашего босса. Что-то вроде элитного отряда. Двадцать четыре часа в сутки несколько бывалых ребят были обязаны стоять на стрёме и, в случае чего, быть готовыми к любому исходу – даже смертельному. Я подчинялся непосредственно Кенни. Мне прочили пойти по его стопам, стать первоклассным киллером, но я не захотел, хотя вполне мог бы. Напоминание о том, что я несу ответственность за сестру, предостерегало меня от всяких глупостей в угоду своим желаниям; а я бы действительно хотел этим заниматься – я прямо чувствовал, что это было моё… Впервые я стал зарабатывать неплохие деньги и даже откладывать с них кое-какие сбережения. Сестра уже подросла, а я наконец сумел встать на ноги и приобрести хоть и небольшое, но всё-таки какое-никакое, а собственное жильё. Пора было подумать о будущем: сматывать удочки и уезжать хоть и с рыбного, но опасного водоёма под названием «криминал», который норовил затянуть нас и утащить на самое дно. Пока вращался во всех этих бандитских кругах, такого насмотрелся… Насилие без цели и причины всегда вызывало во мне отвращение, а в нашем деле частенько попадали под раздачу ни в чём неповинные люди, которые просто оказались не в том месте, не в то время. Убить какого-нибудь мафиози, у которого руки, какое там по локоть – по самые плечи в крови и грязных деньгах или козла отпущения, которого просто-напросто кинули, – это разные вещи. Жёны, дети, родственники и даже продавец в магазине, куда вы ходите за продуктами – нет никакой гарантии, что завтра их не убьют, решив свести счёты с вами. За время моей «карьеры» много неплохих и ещё совсем зелёных ребят, у которых вся жизнь была впереди, не свяжись они с криминалом, преждевременно отправились на тот свет. И хотя наш босс был толковым человеком: не влезал в ненужные разборки и гнилые сделки, дорожил своими людьми, да и в целом – старался действовать аккуратно и чисто (насколько это вообще возможно в таком деле), насилие и криминал друг от друга неотделимы, поэтому мне всегда было немного не по себе. Я старался не лезть на рожон, чаще помалкивал и не спрашивал лишнего. Меньше знаешь – крепче спишь. Меня уважали, а я делал своё дело на совесть – вот и всё. Умереть самому было не страшно, больше всего я боялся за Микасу. Я не хотел, чтобы она выскочила замуж за какого-нибудь бандюгана, жила на чемоданах и спала с пистолетом под подушкой, всё время дрожа от страха, что в любой момент могут нагрянуть враги и всех перемочить. Нет, не такой судьбы я ей желал… Так что в организации я продержался только до двадцати пяти, а потом завязал с криминалом и съехал от Кенни. Перебрался в купленную квартирку в спальном районе, а Микасу устроил в школу-пансион – так я мог спокойно работать и не беспокоиться за неё. Кенни пробил мне место по блату в районном морге – санитаром. Знаете, у мафии везде есть свои каналы, даже в полиции, а уж тем более в морге. Можно сказать, для мафии морг – стратегически важный объект, где обязательно должны быть «свои люди». Уж если в нужном месте у вас имеется нужный человек, состряпать любой документ и провернуть любое дело будет раз плюнуть. Физическая подготовка и богатый жизненный опыт без труда помогли мне освоиться на новом рабочем месте, и даже завести что-то вроде друзей.

***

Морг… Большинству это слово внушает страх, даже отвращение; никто не хочет попасть сюда, но рано или поздно все мы оказываемся здесь. В морге у человека больше нет семьи, работы, забот, надежд, страхов, радостей и всего прочего, без чего нормальная человеческая жизнь просто немыслима. В морге у человека нет даже имени: его имя остаётся ничего не значащим, пустым и безликим набором букв в карте умершего и в свидетельстве о смерти; здесь вы уже не человек, а ТЕЛО, которому исключительно ради удобства ЖИВЫХ присваивается порядковый НОМЕР, который записывается на бирку и вешается на запястье или палец ноги – совсем как бирки на ушах у дойных коров в стойлах. Какая ирония… Всё, к чему вы стремились, здесь становится совершенно бесполезно и бессмысленно; здесь вы подобны скоту с биркой на туше, с тем лишь отличием, что вы уже МЕРТВЫ. Страха перед мертвецами у меня никогда не было – он пропал, когда умерла мать, и я собственноручно рыл ей могилу. С тех пор вид мёртвого человека не вызывает у меня никаких эмоций. Просто работа. В должность санитара входят разные обязанности. Мы принимаем и маркируем тела; сверяем и оформляем различные документы, например, о доставленной вместе с трупом одежде и ценностях или свидетельство о смерти; помогаем врачу при вскрытии: перетаскиваем тела, распиливаем кости, взвешиваем органы, а после всех этих процедур зашиваем на теле разрезы, обмываем и приводим покойников в «должный вид», делаем бальзамацию – полностью или частично (только голова и руки), и только в самом конце отвозим трупы в трупохранилище – морозилку, попросту говоря; ежедневно делаем уборку залов; дезинфицируем инструменты и оборудование; а перед выдачей тела родственникам мы одеваем и укладываем покойника в гроб, кому-то накладываем грим, делаем причёску, даже маникюр. Смерть никогда не бывает красивой, но родственники должны запомнить близкого им человека таким же, каким он был при жизни. Даже отправляясь в последний путь в мир иной, человек имеет право оставаться человеком и выглядеть достойно. Вот такие у нас обширные обязанности. В отличие от врачей-патологоанатомов, которые только делают вскрытие, изучают органы и историю болезни, проводят различные анализы, на санитарах, можно с уверенностью сказать, держится весь морг. Не самая простая и приятная работа, а вот зарплата – особо не разгуляешься. Не то чтобы мало – прожить в общем-то можно, но золотых гор тоже не видим. Получаем мы как все. Порой сам себя спрашиваешь, и чего же я до сих пор держусь за эту работу? Есть ли в ней хоть какие-то плюсы? Но, подумав, в конце концов, попросту понимаешь, что должен же кто-то этим заниматься. Как дворник подметает улицы, водитель управляет автобусом, учитель учит детей, а политик считает деньги и врёт народу с высоких трибун, так и санитар должен выполнять свою работу в морге – тихо, мирно и ни на что не жалуясь. Но подумав ещё немного, начинаешь осознавать, что жизнь у человека всего лишь одна, а времени отведено слишком мало, и что успеть нужно очень многое. Успеть ценить не только собственную жизнь, но главное – жизнь своих близких. Так или иначе, я стараюсь лишний раз не думать о всяком; чем больше думаю, тем больше загоняюсь. Становится совсем хреново… А в морге всегда найдётся занятие, это отвлекает от ненужных мыслей и эмоций, даже успокаивает, что ли… Да и условия, как ни крути, здесь приличные – по идее, грех жаловаться. Много душевых и раковин. Часто мыть руки и мыться целиком – первейшая необходимость и самое главное правило в морге. Есть комнаты отдыха с кроватями, диванчиками, телевизорами, даже интернет и столовая. В перерывах между приёмками тел можно и книгу почитать, и фильм посмотреть или же просто вздремнуть. В целом у нас чисто, но я всё равно замечаю запахи и грязь. Особенно запах формалина – его ни с чем не спутаешь. Так пахнет смерть. А вот сами тела пахнут по-разному: от лёгкого запашка, щекочущего в носу, до шибающей в голову вони, от которой слезятся глаза и спирает дыхание. Всё зависит от «свежести» трупа и физиологических особенностей. Тщедушные старички почти не пахнут и не гниют – просто усыхают, хотя остатки пищи в желудке, жидкости в полостях и прочие органические «наполнители» всё равно начинают подбраживать. То же самое с людьми, напичканными лекарствами, или раковыми больными после химиотерапии – они настолько пропитались запахом медицинских препаратов, что даже пахнут больницей. А вот тучные люди или имевшие проблемы с внутренними органами источают весь спектр всевозможных запахов. Но я уже привык… Даже при вскрытии трупа я больше не испытываю отвращения и не отвожу взгляд в сторону. Я спокойно распиливаю череп и вынимаю оттуда мозг, вспарываю грудную клетку, с лёгкостью садовника обрубающего сухие ветки у дерева, переламываю кусачками рёбра и удаляю грудину, открывая широкий доступ в холодную влажную полость, наполненную красно-розовой желейной массой, погружаю туда свои руки и ловко, но осторожно извлекаю разные по цвету и весу органы: у одних деформированные и заплывшие жиром, уродливые, словно под стать их владельцам, у других же ровные, аккуратные, даже в какой-то степени красивые. Всё это давным-давно стало для меня обычным делом, которое исполняешь на автомате, совершенно не задумываясь. Я привык… Единственное, с чем я так и не смог свыкнуться – это трупы маленьких детей… Младенцы здесь – большая редкость, но всё равно бывают. Их тщедушные тельца выглядят, словно тряпичные куклы с пустыми глазами, выброшенные на помойку их бывшим хозяином. Он вдоволь наигрался с ними, они ему надоели… При виде этих «кукол», мне трудно поверить, что в них когда-то теплилась жизнь – они слишком хрупкие, их слишком легко сломать. Легко сломать… Как легко я мог бы сломать жизнь Микасы, опусти я в тот вечер занесённый над нею нож… Эта мысль до сих пор заставляет меня вздрагивать и чувствовать себя виноватым перед ней. Только к этому я так и не сумел привыкнуть и не привыкну никогда. Это урок, который я должен помнить. Вот так я живу все эти два года: морг, трупы, дом, сестра, и снова морг, трупы, дом, сестра, и так бесконечно по кругу. Я… привык… Но ничем не заполнимая пустота в моей душе с каждым годом разрастается всё больше и больше. Эта пустота скоро полностью поглотит меня, засосав в бездонную чёрную дыру, сила притяжения в которой настолько велика, что я никогда не смогу выбраться наружу… Я ищу способ забыться, избавиться от этой пустоты и боли. Секс, алкоголь, даже наркотики одно время пробовал, но не пошло: после дозы начинались какие-то до одури жуткие глюки, от которых я пару раз еле очухался, вспотев настолько, что хоть рубашку отжимай. Может, кого-то наркота и «окрыляет», меня же каждый раз швыряло в неизведанное пространство, кишащее мерзкими тварями, которые лапали меня липкими ручищами, заливая зловонной, вязкой слюной из своих огромных, распахнутых до самых ушей ртов. Я парень не робкого десятка, напугать меня – надо постараться, – но тут мне все пробки вышибало, привычный контроль над собой уже не действовал. Меня словно с головой погружали в первобытный, животный страх. После таких видений хотелось содрать с себя кожу; казалось, что тело насквозь провоняло этими тварями – их руками, слюной. Я часами отмокал в ванной, нашаркивая кожу до крови, но запах тухлой рыбы всё равно преследовал меня… С тех пор наркоту я больше не пробовал, ни за что. Уж лучше нажраться вусмерть и заснуть до утра, чем схлопотать галюны. Хотя напиться и забыться уже тоже почти не получается. Всё те же кошмары преследуют меня и во сне. Со временем даже секс превратился в однообразную и скучную рутину. Все случайные партнеры проносились перед моими глазами, как страницы ярких журналов-однодневок; их лица и голоса были похожи друг на друга. Мне постоянно звонили какие-то мужики и бабы, предлагали встретиться снова, но я их не помнил. Я удалял из своего телефона десятки неизвестных номеров. Каждый раз одно и то же: я уверял себя, что сегодня не пойду в бар, не стану напиваться и спать с первым встречным, но чёрная дыра в моей душе ненасытна – она требует снова и снова… Она медленно, но верно сжирает меня изнутри. А потом я познакомился с Майком. На своём рабочем месте – в морге. Он был на одиннадцать лет старше меня. Бывший студент-медик, бросивший универ. Понятное дело, с таким образованием он мог устроиться только санитаром. Несколько лет отпахал в морге судебной медицины, но потом плюнул на всё и перевёлся в наш, где «клиентская база» была не такая большая. Помню, тогда от его слов у меня аж глаза на лоб полезли: он сказанул, что у нас «нетрупно», пахнет приятнее, чище, трупы в период особого наплыва «валетом» где попало не навалены, да и сами покойники на вид приятнее: ни тебе изувеченных жертв аварий или терактов, когда людей буквально по кусочкам собирают, ни раздутых, сине-фиолетовых утопленников, с которых кожа лохмотьями свисает, ни самоубийц-прыгунов-с-многоэтажек, которых с асфальта чуть ли не соскребать приходится. Даже представлять такое не хочется, а уж увидеть воочию – и подавно… Мы с Майком стали работать в одну смену. Работа с ним спорилась: высокий и мускулистый парень, в котором силы было на троих таких коротышек, как я, умело и ловко перетаскивал трупы и без труда распиливал кости. Я сразу обратил внимание на его руки – крепкие, как стальные тросы, мощные. Меня они возбуждали. Серьёзно, не он сам (хотя он-то внешне ещё какой колоритный мужик), а только его руки. Странно – было такое чувство, будто его руки были какими-то знакомыми. Я не сдержался, предложил ему переспать, а он, недолго думая, согласился. Когда мы в первый раз занимались сексом, и Майк коснулся моего тела своими руками, меня словно током прошибло. Совершенно точно, ошибки быть не могло! Эти руки были мне знакомы, но не руки Майка, а чьи-то другие, такие же сильные и горячие руки уже ласкали меня. Когда-то давно… В прошлом месяце?.. Или в прошлом году?.. А может, в прошлой жизни? Если она вообще существует... С тех пор меня не покидает это странное ощущение. Я каждый раз заваливаюсь к Майку и, пока он меня обнимает, отчаянно пытаюсь вспомнить, чьи же руки так напоминают мне руки моего друга. Почему каждый раз, когда Майк проводит ладонью по моей разгорячённой спине, груди, сжимает мой член, мне кажется, что я вот-вот ухвачу образ какого-то мужчины, но он всё время упорно ускользает от меня в самую последнюю секунду. Я не могу разглядеть его лица, только размытый силуэт, только дыхание, прикосновения… Я пытался рассказать об этой проблеме Ханджи (это та самая врачиха, с которой меня познакомил Майк), но получилось как-то невнятно и по-детски глупо. Сомневаюсь, что она вообще поняла, чего я от неё требовал. Выписала мне какие-то таблетки – снотворное, успокоительное. Ну да, пару раз она пыталась ввести меня в гипноз, но вышло так же, как и с наркотой: после счёта на десять, я провалился в какие-то кошмарные видения, очухался вне себя от ужаса. Ханджи прыгала вокруг меня и орала, что кое-как вывела меня из гипноза. Давление подскочило до гипертонического криза, сердце колотилось, словно я в сорокоградусную жару марафон пробежал. Я ни черта не помнил, вообще – ни единого образа из гипноза не запомнил. Опыт прошёл напрасно, Ханджи наотрез отказалась продолжать – упрашивать её было бесполезно. Её можно понять: она не имеет права рисковать жизнью и здоровьем своих пациентов. Да мне и самому было страшно. Походу, моя голова под завязку набита всякими тварями, которые при любом удобном случае норовят вылезти наружу и сожрать меня, и каждый такой раз я и правда не знаю, что может выползти на поверхность моего сознания, и чем это может закончиться…

***

– Леви, новенькие прибыли! Иди, оформлять будем! – крикнул мне Майк. «Новенькие» – именно так мы с Майком называем только что доставленные трупы. У работников морга свой сленг и понятия, каждому трупу здесь дают свою кличку: тухляк, вонючка, вкусный, свежак, желтец, бегемотиха, кабан. Здесь не церемонятся, но нам с Майком не нравятся эти слова, поэтому мы стараемся их избегать. Нас даже прозвали местной интеллигенцией за это. Мне, в общем-то, безразлично, кого и как называют, просто у меня язык не поворачивается произносить все эти слова – это даже хуже криминального сленга… Я зашёл в зал приёмки трупов. На этот раз привезли одну женщину и двух мужчин. Смена была ещё не окончена, поэтому могли быть ещё привозы, но три трупа за раз – это немного. Бывает и больше. Люди умирают. Умирают каждый день. Я не помню, чтобы за эти два года я провёл хоть одну смену без работы. Хотя количество привозов всё же зависит от времени года: летом в жару обычно много сердечников, зимой, как правило, поменьше «народу». В наш морг привозят не все трупы подряд, а только тех, кто умер в больнице, то есть без подозрений на насильственную смерть. Мы считаемся центральным районным отделением и принимаем трупы из пяти больниц. При приёмке мы должны сверить документы, которые нам предоставили: заключение о смерти из больницы и анализы нашего вскрытия должны совпадать. Если по ходу вскрытия обнаружится, что причина смерти не совпадает с поставленным диагнозом в заключении или же появляются сомнения относительно верности выбранного лечения, мы должны отправить тело на дополнительное обследование. На самом же деле, всё очень просто. При нужных связях можно слепить любую справку и свидетельство о смерти. Если труп сильно не изувечен, то на бумаге можно написать практически всё что угодно, поэтому-то нам часто и привозят «своих клиентов». У организации Кенни эти связи уже давным-давно налажены и отработаны. В чужие руки тело никогда не попадёт, случайного врача или санитара к вскрытию и оформлению документов не допустят. Здесь всё чётко, и нужные люди заранее знают, кого и когда доставят. Кроме меня в нашем морге работают ещё несколько «своих», в том числе пара врачей. Правда, Майк обо всём вскоре догадался, но, к моему удивлению, тактично молчал. Всего лишь раз спросил про моё криминальное прошлое, но, получив сухой ответ, что я когда-то входил в «организацию», больше не стал вдаваться в подробности. Ценю его за это качество – за понимание. Одного мужчину и женщину мы оформили и отвезли на хранение в морозилку довольно быстро, а вот с трупом второго мужчины что-то сразу не заладилось. Мы уложили тело на стол для вскрытия, и когда я стал подкладывать под шею брусок-изголовник, обратил внимание на его руки. И тут меня резко затошнило. С трудом сдержав рвотный позыв, я подложил процедуру. На протяжении всего вскрытия меня мутило так сильно, что я несколько раз ронял инструменты. Врач то и дело недовольно и подозрительно косился на меня. Наверняка подумал, что перед сменой я квасил. После его ухода Майк сказал, что дальше справится сам и доделает всю оставшуюся работу без меня. Я кивнул в знак благодарности и, зажав рот рукой, пулей кинулся в туалет. Проблевался несколько раз, весь желудок вывернул наизнанку и отправил в унитаз свой и без того скудный холостяцкий завтрак. Во рту стоял горький привкус желчи, руки-ноги тряслись, одежда под грязной защитной формой прилипла ко взмокшему телу. Майк постучал в дверь и спросил, всё ли нормально. Я сказал ему, что, видимо, схлопотал несварение, но ничего страшного, мне уже лучше. Он не стал переспрашивать, просто ушёл. Хотя на самом деле «лучше» нифига не было. Хреново было настолько, что хоть прям там ложись и помирай. Я залез в душ и тупо простоял под горячей струёй воды, наверное, с полчаса. Перед глазами чётко стояли руки того мёртвого мужика. Тело было худое, измождённое, кожа от химиотерапии стала какого-то серого цвета, волос на теле полностью не было. Только кости и сухожилия, обтянутые кожей, как тонкой тряпкой. При жизни мужчина был крупным, по-спортивному крепко сложенным, это сразу было понятно – даже после болезни на теле чётко проступали остатки мускулатуры. Но самое главное – руки. Это были точно его руки. Ни худоба, ни болезнь не обманули меня – именно прикосновение этих рук я всегда ощущал на своей коже, когда занимался сексом с Майком… Всю смену после этого я ходил сам не свой. Кое-как закончил работу и поплёлся домой. Впереди маячили выходные, мне предстояло забрать Микасу из школы, а это означало – стирку, уборку, готовку и прочие родительские хлопоты и заботы. Хорошо хоть только два дня в неделю, иначе я бы просто свихнулся с этим трудным подростком наедине на нашей скромной жилплощади. Короче, уходя домой, я даже в карточку с именем того человека не посмотрел. Проснулся посреди ночи как ошпаренный и вспомнил, что забыл самое главное. Еле-еле дотерпел до утра и позвонил Майку. Эрвин Смит. Того мужика звали Эрвин Смит. Тридцать восемь лет. Скончался от глиобластомы. Рака мозга… Что-то странное творилось у меня внутри – я физически ощущал это. Внизу живота что-то копошилось, дышало, росло и обретало форму. Словно в моём чреве зарождался плод. Мне казалось, что существо, живущее в моём теле, вложили туда руки Эрвина Смита… Совсем скоро, и оно появится на свет. Я боялся этого и ждал одновременно… К моей следующей смене тело, само собой, уже было выдано родственникам, но в нашей картотеке ещё некоторое время хранятся медицинские карты. Я внимательно изучил историю болезни Эрвина Смита, но ничего нового не выяснил, лишь записал к себе в блокнот его адрес. Я был ни в чём не уверен, но точно знал, что должен любым возможным способом выяснить, откуда же мне знаком этот человек. Вернее, даже не так: его имя ни о чём мне не говорило, полный вакуум. Только руки – в них одних была вся зацепка…

***

На квартиру к Смиту я, конечно же, сходил. Да только что толку? Поцеловал закрытую дверь – ясно-понятно, что внутрь мне было не попасть. Даже умей я пользоваться отмычкой так же ловко, как ей орудовал Кенни, создавать шум и привлекать к себе лишнее внимание, было крайне опасно. Дом был многоквартирный, приличный, чего доброго на этажах могли стоять камеры; а проблемы с законом мне были совсем некстати. Пришлось звонить одному пареньку-программисту из организации. Эрену. Долбанный компьютерный гений, взламывал нам разные сайты, подбирал сложные пароли на раз-два, погодка Микасы. Они там шуры-муры вдвоём крутили, пока я наконец не вышел из организации и не съехал с Микасой на новую квартиру. Особо не хотелось поднимать старые связи и обращаться за помощью, но без этого моё расследование грозило застопориться, так и не начавшись. – Алло, Эрен. Это Леви. – Л-Леви?.. Д-да, сэр… Что-то случилось? – Случилось, бля! Вы на прошлых выходных с Микасой развлекались! – Э… Это… Вы ошибаетесь… На прошлых выходных я… – Я всё знаю! Кенни заехал в школу и забрал Микасу! Я приезжаю, а её уже и след простыл. Говорят – она с дядей и молодым человеком уехала! Чёртов Кенни! Потакает внебрачной связи! – П-простите… – Короче! Мне нужно пробить одного человека. Записывай, Эрвин Смит, тридцать восемь лет, улица Ньювэй 85-10. – Я понял! Сделаю, как только смогу! – Ты вконец оборзел или как?! Чтобы завтра всё было готово! Адрес родителей, друзья, страницы в социальных сетях, кем работает, номер тачки – всё! Вплоть до размера трусов и любимого блюда! Отвечай, ты понял меня, сопляк?! – Так точно, сэр! Понял! – Если сделаешь всё в лучшем виде, разрешу на следующие выходные свиданку с Микасой. А пока она под домашним арестом. От двери до двери под моим неусыпным контролем. Учителя тоже в курсе. Забрать её со школы могу только я, так что номер с Кенни больше не прокатит. – Буду стараться, сэр! Я не подведу! – Ещё бы… Но смотри мне, если Микаса от тебя залетит, я тебе яйца оторву! Вы сами ещё дети малые. Вам бы дома сидеть, да гранит науки грызть, а не в подворотнях обжиматься. Держать Микасу взаперти я, понятное дело, не собирался, иначе рисковал бы получить подростковый бунт и приличную порцию нервотрёпки на завтрак, обед и ужин, а там и до головной боли недалеко, но в нашем деле все средства хороши, и припугнуть этого сопляка Эрена всё же стоило. Да и Микасу нельзя совсем распускать. Рассудительная, не рассудительная, но всё равно ребёнок. На следующий вечер я получил по мэйлу полное досье на Эрвина Смита. Хотя хлипковатое досье это вышло. Смит оказался ужасным занудой, да таким, что ещё поискать надо. Тридцать восемь лет, не женат, детей нет. Из родственников остался только отец. Адрес отца прилагался. Работал преподом в универе. Читал лекции по юриспруденции. Страниц в социальных сетях не зарегистрировано. Жил один, постоянной подруги не было. Даже домашних животных не держал. Капец, а не жизнь, одним словом! Хобби-то у него хоть было – и то неясно. Два года назад заболел онкологией. После интенсивного, но безрезультатного лечение скончался от рака головного мозга и множественных метастаз. Вот и всё. Почти сорок лет жизни уместились всего в нескольких предложениях со скупыми фактами и цифрами. Был человек, и нет его. Пшик. Пустое место. Буквы и цифры на бумаге. Только и всего.

***

Я решил не откладывать дело в долгий ящик и, как только смог, отправился по адресу, где проживал отец Эрвина Смита. Старик оказался добродушным и приветливым, но, похоже, смерть единственного сына порядком его подкосила. Глядя на него, я подумал, что и сам он вряд ли долго протянет… Я представился бывшим студентом Эрвина. Сказал, что восхищаюсь его знаниями и талантом преподавателя и хотел бы написать о нём статью в университетский журнал. Попросил рассказать о сыне поподробнее и посмотреть его научный материал, которым тот занимался до болезни. Врать было так же неприятно, как и в своё время воровать на рынке, тем более пожилому человеку, но без этого было никак. Не мог же я сказать ему, что у меня стоит на руки его сына, а сам я санитар в морге. Старик впустил меня в комнату и сказал, что все личные вещи сына он перевёз со старой квартиры сюда. Разрешил мне самому поискать нужный материал для статьи и вышел, прикрыв за собой дверь. Сразу было видно – человек ни разу не сталкивался с обманом в жизни. Пустил в дом незнакомца и разрешил рыться в личных вещах сына, даже приглядывать за ним не остался. Лёгкая добыча для мошенников. Жалко стало старика… Хотя, надо сказать, в восьми больших картонных коробках ничего особо ценного-то и не было. Так, научные работы в основном всякие, книги, пара записных книжек с именами незнакомых мне людей. Наверное, потому-то старик и пустил меня в комнату с таким спокойствием. Ни компьютера, ни хотя бы телефона – ничего. Компьютер бы существенно облегчил задачу. Эрен мог бы залезть в память, покопаться там – глядишь, и выяснилось бы что-нибудь полезное. А так… Сплошные поиски неизвестно чего в полной темноте. Иголка в стоге сена. А с другой стороны, может, оно и к лучшему, что ценных вещей не оказалось? Всё-таки красть компьютер – это уж как-то слишком, даже для меня. Да и что у такого зануды может быть на компе? Опять, поди, документы какие-нибудь, абсолютно бесполезный хлам. Я немного пошарил в ящиках, полистал научные статьи, написанные Смитом, прошерстил документы, какие были, книги. В основном всё было связано с преподавательской деятельностью, наукой и иже с ними, в которых мне по большей части ничерта было непонятно, а потом я наткнулся на фотоальбом. Фотки все были старые и самые обычные: типа пама-мама-я – дружная семья, мы в деревне, отдых на рыбалке, первый раз в первый класс и тэ. дэ. В основном ничего особо интересного. Эрвин этот был, конечно, красавчиком. Высокий, плечистый, да ещё и блондин с голубыми глазами. Короче, мой типаж, такие мужики мне всегда нравились. И руки… Мой взгляд то и дело останавливался на этих руках. Да, это были точно его руки. Именно они не давали мне покоя всё это время. Если подумать, а с каких пор я вообще стал думать про эти руки? Год, два? Да, примерно, года с два как. После того как я вышел из организации со мной и начала твориться какая-то хрень. Тогда-то я и покатился по наклонной: секс, алкоголь… Примерно тогда же мне начала мерещиться всякая невообразимая жуть, когда я подсел на наркоту, и преследовать чувство дежавю во время секса с Майком. Словом, эти два года я чувствовал себя отвратно. Могло ли это быть как-то связано с Эрвином Смитом?.. Я уже довольно долго проторчал в комнате со всеми этими коробками, и пора было выбираться, пока старик чего-нибудь не заподозрил, и тут я бросил взгляд на одну интересную книгу, которая валялась на дне коробки. Она называлась «Теория кротовых нор». Я спешно засунул книгу к себе в сумку, вышел из комнаты и попрощался со стариком.

***

«Гипотетическая кротовая нора или червоточина представляет собой некий пространственно-временной туннель, который позволяет переместиться объекту из пункта А в пункт Б во Вселенной не по прямой, а огибая пространство. Если проще, то возьмите любой листок бумаги, сложите его пополам и проткните. Полученная дыра и будет той самой кротовой норой. Существует теория, что пространство во Вселенной может быть условно таким же листом бумаги, только с поправкой на третье измерение. Различные ученые выводят гипотезы, что благодаря кротовым норам возможно путешествие в пространстве и времени. Но при этом никто не знает, какие именно опасности могут представлять червоточины и что на самом деле может находиться по ту сторону от них». «…путешествие в пространстве и времени», – повторил я про себя. В принципе, всё это было понятно. Все эти фильмы про путешествия во времени, затерянные миры, изменение прошлого. Но причём тут это? Если бы я мог попасть в прошлое, что бы я изменил?.. Наверное, я бы сделал всё возможное, чтобы мама не умерла. Чтобы не залетела от того мафиози… Хотя… Тогда бы и Микаса уже не родилась… У меня бы не было сестры… И Кенни не забрал бы нас к себе… А я не стал бы тем, кем являюсь сейчас… Всё бы полностью изменилось… И я уже не знал, действительно ли я хотел этого или нет… Всё это было слишком странно и сложно для моего понимания, и я уже было собрался захлопнуть книгу, как вдруг из неё выпала какая-то бумажка. «Гостевой дом Гринхаус – горы, лес, свежий воздух, солнце и отличный отдых вам по карману». Рекламный проспект. С адресом и номером телефона.

***

У меня оставался ещё один выходной перед сменой. Покидав в сумку дорожно-походный набор мыльно-рыльных принадлежностей и под завязку заправив полный бак бензином, я отправился по адресу гостевого дома с рекламного буклета, выпавшего из книги. База отдыха находилась пиздец как далеко. Выехал я рано утром, ещё до рассвета, а вот добирался часа четыре, а то и больше. Накануне вечером я предварительно позвонил и забронировал номер на сутки, заодно уточнил, как добраться до места, и пока гнал машину и рассеянно поглядывал по сторонам, меня не покидало ощущение, что места были какие-то знакомые. Опять знакомые… Не многовато ли «чего-то знакомого» за последнее время? Никогда за всю свою жизнь не верил во всякую ерунду типа магии там, интуиции, знаков свыше и прочего, но на этот раз у меня было стойкое ощущение, что всё это явно было неспроста. Какая-то тонкая ниточка вела меня от одного места к другому, и разгадка таилась уже где-то совсем рядом. Я крепко ухватился за эту путеводную нить и шёл за ней, но всё время опасался, что она вот вот-вот оборвётся, и тогда я потеряюсь где-то на полпути, так и не узнав, кем же для меня был Эрвин Смит, и почему похожее на сон воспоминание о нём и его руках так волновало не только мой разум, но и тело. Гостевой дом оказался самым обычным, каких полным-полно в более-менее приличных местах за городом. На территории располагался сам четырёхэтажный деревянный дом, теннисный корт, отдельная сауна, пункт проката инвентаря для скалолазания и велосипедов, небольшой кинотеатр, бар и фотостудия. Туристов было негусто – для отдыха на природе был далеко не сезон. В такую глушь да холодрыгу в конце лета отправляются одни только отчаянные любители спорта и природы. В дороге у меня жутко разболелась голова, и я просто смертельно устал; так что, заселившись в номер, я сразу же повалился на кровать и уснул, перво-наперво жахнув несколько таблеток анальгетика. Я лежу на секционном столе. Ужасно холодно – наверное, я голый, и меня готовят ко вскрытию. Я не вижу себя, перед глазами только сероватый потолок. Хочу повернуть голову, но не могу, как ни стараюсь. Тело не слушается, даже пальцем не могу пошевелить. Вокруг снуют какие-то люди. Трогают меня, измеряют, изучают, что-то куда-то записывают, громко переговариваются, кивают друг другу головой. Словно не замечая меня, обсуждают у кого какие проблемы в сексе, у кого вчера прорвало трубу на кухне, а у кого потерялись ключи от дома. Неприятно слушать эту нелепую болтовню, хочется заткнуть уши и не слышать, но я не могу. Вдруг я вижу склонившуюся над моим лицом маму – так она делала в детстве, когда я болел. Она такая же, какой я запомнил её при жизни – красивая, молодая, разве чуть уставшая и грустная. Мама гладит меня по голове, перебирает пальцами волосы, ласково зовёт по имени. Нежный мамин голос грубеет, становится ниже и глуше. Это больше не её голос, а мужской баритон. Он зовёт меня… Кричит… – Леви! Леви! Я резко проснулся. Точно не знал, сколько проспал, но за окном уже смеркалось. Голова была как чугунная, лоб и виски давило притупившейся болью. Я включил свет на прикроватной тумбочке и снова прилёг. Зачем я вообще суда приехал?.. День провёл впустую: схлопотал головную боль (а ведь завтра на работу), полдня тупо проспал, снова приснился дурацкий сон, к тому же ничего нового про Эрвина Смита так и не выяснил. Администратор разговаривал неохотно. При заселении я пытался было пробить почву. Мол, места у вас дивные, наверняка многие по несколько раз приезжают, постоянные клиенты, то да сё, на что девушка-ресепшионист только и ответила, что она здесь новенькая, тактично дав понять, что разговор закончен. Можно было, конечно, напрячь Эрена, чтобы тот взломал их базу данных, но, по правде говоря, я не хотел этого делать. Во-первых, хотелось по возможности обойтись без криминала, а во-вторых, по дороге сюда я был почему-то точно уверен, что непременно что-нибудь да разузнаю. Говорю же, словно какая-то интуиция, которая внезапно проснулась во мне. Да и вообще, ну что бы Эрен там накопал, взломай-таки он эту базу? Какой смысл маленькому гостевому домику в лесу так долго держать сведения о постояльцах? Глупо, да и только. Сам себе рассмеялся. Мои поиски зашли в тупик. Хотя, нет. Был ещё университет, в котором учился и потом работал Эрвин. Кстати, а ведь Майк и Ханджи – все они учились в одном универе, только на разных факультетах, к тому же были ровесниками… Но это тоже совершенно ни о чём не говорило. Мало ли людей учатся в одном месте? Майк Эрвина точно не знал. Может, стоило сходить к Ханджи и узнать у неё? Да ну что за бред! Ей-то откуда было знать его? Майк и Ханджи дружат ещё со студенческой скамьи, и если бы Зоэ знала Смита, то и Майк бы сто процентов его знал. Фотографии. Фотографии. В голове вертелись фотки Эрвина Смита. Чёрт меня за ногу дёрнул. Сам не знаю, на кой фиг, но напоследок я решил заглянуть в фотостудию. – Хотите сфотографироваться? – спросил меня молодой парень за стойкой, подняв взгляд от кучки фотографий, которые он аккуратно разбирал и раскладывал по конвертам с написанными на них фамилиями. – Ммм… Не сейчас. Может, завтра. Я тут… с девушкой отдыхаю… Хотели сделать нормальные совместные фотки, а не любительское селфи. А вы и на природе фотографируете или только здесь, в студии? – Фотографируем в любом понравившемся вам месте на территории базы. У нас несколько фотографов, и можно организовать профессиональную фотосессию. Сейчас уже вечер, поэтому съемка только в студии, а вот днём – это всегда пожалуйста. – Ясно… А можно посмотреть альбом с примерами фотосессий? – На природе или в студии? – Давайте оба. – Пожалуйста. Вот. Парень протянул мне две увесистые папки. Я опустился в кресло для гостей и стал листать альбомы. На фотках все сплошняком были весёлые и счастливые, аж зубы свело: влюблённые парочки, женатики с детьми, шумные компашки студентов на отдыхе. Ерунда. Никогда не понимал, чему можно так по-дурацки радоваться?.. Похожи на каких-то идиотов: лыба до ушей, выражения на лицах совершенно бессмысленные, руки-ноги в разные стороны, все обнимаются, танцуют… Листаю, листаю… И тут на меня вдруг словно ведро ледяной воды опрокинули. А это что за херня?.. Это же… я… На фотке… Сижу на горном велосипеде. И у самого-то рожа именно такая – счастливая… А рядом со мной на точно таких же великах Майк, эта сумасшедшая врачиха Зоэ и… Смит… Смотрю во все глаза на своё лицо на фотке и всё никак не врублюсь: вроде бы я, а вроде бы и нет… Когда я в последний раз так улыбался, если улыбался вообще?.. Судя по времени года – лето, где-то ближе к осени, трава уже подвядает под ногами. Да нет же! Я бы запомнил! Я никогда не был в этом гостевом доме – ни летом, ни зимой – никогда! А уж тем более с мужиком, которого я знать не знал! И велосипеда у меня никогда не было! Я вообще ездить на нём не умею… или же не пробовал… Да не суть! Пробовал, не пробовал. Собственного велосипеда я в глаза не видел – это уж точно, а тем более горного! У Смита не было никакого особенного хобби, так Эрен сказал, да и велосипедов дома у его отца я не наблюдал, и фоток никаких похожих не было. Так! Стоп! У Майка… у Майка точно валялось такое барахло в коридоре, в шкаф было упихано. Помню, я ещё спросил, что это за хрень такая, а он беспечно так отмахнулся, рухлядь, мол, выбросить пора, да всё никак руки не дойдут. Неужели?.. Со мной явно творилась какая-то херня. Что это?! Провалы в памяти?! Из-за наркоты?! Алкоголя или ещё чего?! Руки тряслись, я судорожно сглатывал слюну и пытался надеть на лицо прежнее безразличное выражение. Пока парень не видел, я быстро вытащил фотку из альбома и воровато сунул её в карман куртки. Поспешно встал и выскочил из фотостудии. Парень кричал мне что-то вдогонку, но я был словно оглушённый. Сам себя не помня, добежал до машины и погнал в единственное место, где мог потребовать ответа.

***

Не знаю, сколько времени было на часах, когда я вломился домой к Майку, но уж точно далеко не детское. Заспанный и помятый Майк как всегда впустил меня без лишних вопросов. Меня так лихорадило, что я набросился на него буквально с порога. Даже длительная поездка на машине меня не остудила. Казалось, что обратно в город я пригнал её в два раза быстрее, чем добирался до базы. В голове всё это время была какая-то вязкая каша, и мне было, честное слово, плевать, что на дворе стояла глубокая ночь, и своими криками я мог разбудить соседей. – Это что за хуйня?! – заорал я и сам испугался своего голоса. Чёртова истеричка – никогда в жизни я так не орал. Мне хотелось кататься по полу, в желудке было такое чувство, будто я вот-вот сблевану. Так противно и мерзко. Вся моя жизнь катилась к чертям собачьим. Я больше не понимал ни кто я, ни что делаю в этом проклятом городе, ни зачем вкалываю сутками на блядской работе. Мои друзья оказались никакие нахер не друзья на самом деле. Меня словно намеренно пытались свести с ума. Я больше не знал, что в моей жизни было правдой, а что обманом… – Ты наконец-то узнал. Самое время. Майк даже бровью не повёл, когда я среди ночи, ошалевший, с бешеными глазами вломился к нему и швырнул фотку ему в ноги. Лишь мельком покосился на бумажку на полу и тут же перевёл взгляд на меня. Его непрошибаемое спокойствие ужасно бесило. Хотелось расквасить ему морду прямо здесь и сейчас, но прикинув соотношение весовых категорий, я не решился лезть на рожон. – Потрудись объяснить, что это за дрянь! Это какой-то розыгрыш, фотошоп?! Если да, то ни разу не смешно! – От тебя никто ничего и не скрывал. Просто ты сам должен был найти ответы. – Какие ещё ответы?! Что за ахинею ты несёшь?! – Ты уже на финишной прямой. Осталось совсем немного. Но тебе нужно спешить, иначе будет слишком поздно. – Какой прямой?! Куда спешить?! У тебя вообще с головой всё в порядке?! Я не выдержал. Схватил Майка за грудки. Выглядело это нелепо, но мне было уже насрать. Я требовал объяснений, а этот мудак мне шарады вздумал загадывать. – Леви, мне правда жаль. Но нам нельзя помогать, нельзя вмешиваться. Ты должен был сам найти и вспомнить нечто важное для тебя, а мы могли только быть рядом и направлять. – О чём ты?! Про кого ты говоришь?! – Про себя и Ханджи… и Кенни тоже. – А он-то тут причём?! – Леви… мы… не люди… – Ч-что?! Я отпустил Майка, в ужасе отшатнувшись от него. Ноги стали ватными; казалось, что меня куда-то затягивает. У меня окончательно снесло крышу, или это у Майка она конкретно поехала, а может, я наширялся какой-нибудь дряни, и всё это – долбанные галюны или просто сон?.. – Я понимаю. Всё это звучит как бред, но, Леви, прошу, послушай меня внимательно. Сейчас ты должен успокоиться и сосредоточиться, иначе все усилия – и твои, и наши – окажутся напрасны. Пространство и время уже почти сошлись в одной точке. «…гипотетическая кротовая нора представляет собой некий пространственно-временной туннель…» – щёлкнуло у меня в голове. – Где… я?.. – В коме. – В к-коме?.. Но я ничего такого… – Подумай как следует, Леви. Вспомни. [ – Эрвин! Машина! – Поворачивай! – Поворачивай, мать твою! СКРИИИИИИИП – Эрвин! – Неееет! ] – Из-за меня?.. – Нет… Пьяный водитель... Уворачиваясь от столкновения, ваша машина улетела в овраг… – Значит… я жив… но… в коме… – Ты – да… Но твои друзья… – Друзья?.. – Ханджи Зоэ… Майк Захариус… Эрвин Смит… – Эрвин… Смит?.. – Вспомнил? – Что с ними?! – Все… погибли… – Погибли?! Но ведь ты… ты здесь… сейчас… говоришь со мной… – Я не твой друг, Леви. Не настоящий Майк… Это всего лишь образ… – Образ?.. Тогда… кто же ты?.. – Ты ведь и сам уже догадался. Разве нет, Леви? – … – Ханджи, Кенни и я – мы пришли, чтобы помочь тебе. Так было нужно. Настоящие Ханджи и Майк сейчас по другую сторону. – Какую «другую сторону»?.. – Всё не так просто, как тебе может казаться. Наши мысли, желания и решения – принятые и не принятые – могут менять нашу жизнь. – Я не понимаю! Ничего не понимаю! – Ещё не всё потеряно. Ты можешь всё исправить. Вернуться в точку во времени, где тебе будет под силу спасти своих друзей. Это твоя кротовая нора, Леви, и ты должен выбраться из неё. Если сумеешь, твои друзья не погибнут. – Хаа… Этого не может быть… Я не верю… – Ты видишь какое-то другое объяснение всему происходящему? – Если я в коме, тогда, что это?! Что всё ЭТО такое?! Моя жизнь, работа?! – Лишь твоё подсознание. – Хочешь сказать… воображение?.. Ненастоящее?.. – Да. Можно и так это назвать. – Поверить не могу… Я столько лет жил, как в каком-то долбанном кино… Хоть что-то у меня было в этой «жизни», а?! Добрые родители, счастливое детство, приличное образование, семья, работа?! Ничерта у меня не было! Меня только и делало, что без конца швыряло в разные стороны и подкидывало, как на американских горках! Я бесконечно куда-то бежал, но всё равно не успевал запрыгнуть в последний вагон! Секс, алкоголь, наркота – ничерта не помогало забыться и вылезти из этой жопы! И что же теперь?! На тебе – всё это лишь чёртово воображение! – Ты сам выстроил эту «реальность» вокруг себя. Мы не имеем права что-то менять. Даже если тебе было невыносимо плохо – это была только твоя боль. Значит, ты должен был пройти через это. – Хах! Пиздец! Я сам себе создал такую «жизнь» и сам же пытался из неё вырваться! Тупее не придумаешь… – И как долго я здесь торчу?.. – Уже два года. – Чёрт возьми… Но почему только сейчас?.. Почему не раньше?.. – Всему было своё время. Тут мы бессильны. Ты должен был вспомнить. Вспомнить самое важное для тебя. – Эрвина Смита?.. – Да. Этот человек связывает тебя с тем миром, куда ты можешь сейчас вернуться. Он – твой проводник. – Как… как мне выбраться отсюда?! – Я не могу тебе сказать. Ты должен сосредоточиться и сам найти выход, но ты должен спешить. Время уже на исходе. – Что будет, если я не успею?.. – Проход закроется. Случится авария, твои друзья погибнут. Выживешь лишь ты один. Ты очнёшься в больнице, где тебя будут ждать мать и сестра. – А если… успею?.. – Тогда в аварии никто не пострадает. Но… тебе придётся «заплатить»… Жизнью своей матери и сестры… – Ч-что?! Ты ничего про это не говорил! Что за странные условия?! – А ты думал, что всё даётся за просто так? У вселенной свои принципы равновесия. За жизнь можно заплатить только жизнью. – Что будет с моей семьёй?.. – В том мире твоя мать давно умерла, а сестры у тебя никогда не было. Для них это ни хорошо и ни плохо. Просто, их там нет. – Значит, если я спасу друзей, то больше никогда не увижу свою семью… – Да. Мне жаль, Леви... Но, пойми, не бывает выбора без потерь. Всегда приходится чем-то жертвовать. – Чёрт… – Чёрт! Чёрт! Чёрт! За что мне всё это?! Мать, которая здесь, в моём грёбаном подсознании умерла, когда мне было всего лишь девять! Я так хотел быть рядом с ней, а она… она умерла! Почему я должен выбирать между ней и друзьями?! Что мне делать?! Скажи! – Это только твой выбор, Леви. Никто не знает, что правильно, а что нет. Ты не узнаешь, верно поступил или нет, пока не сделаешь выбор и не столкнёшься с последствиями. Я ничего не могу тебе посоветовать. – Я же просто хочу… чтобы все были живы… и мне не пришлось никем жертвовать… Неужели это так сложно?.. Разве нет другого пути?! Какого-нибудь другого выхода?! – Выхода?.. Я не знаю, Леви. Даже нам не дано знать такого. – … – Какой бы выбор ты ни сделал, в любом случае, – оставаться здесь ты больше не сможешь. Иначе… – Что?! Что «иначе»?.. – Иначе тебя затянет внутрь твоего подсознания, и ты уже никогда не сумеешь выкарабкаться. – А что, если я вообще нигде не очнусь?.. Я запутался, где сон, а где реальность… – Тело всего лишь оболочка. Если ты выберешь друзей, твоё физическое тело умрёт в больнице, а твой разум переместится в другое пространство. – Мне страшно! Я не хочу… Не хочу… выбирать… – Леви, тебе уже пора. [ «Ебать! Грёбаная пробка! Опять проторчу на дороге хуеву тучу времени! Ещё и магнитола работает через раз! Чёртов кусок железа! Работай, развалюха!» «Жара невыносимая! Какой идиот придумал это дурацкое лето?!» «Пиздец! Как же всё задолбало!» «Ну и чё ты вылупился на меня?! Больше посмотреть не на что?! Придурок…» – Простите… Вы тоже застряли?.. – А то не видно, что ли?! – Действительно… Глупый вопрос… – … – А вы куда-нибудь спешите? – Спешу. Домой. Пожрать и спать. – Вот как… А вот я больше никуда уже не спешу. Так что, пробка, не пробка – мне уже всё равно… «Нахрена он мне всё это рассказывает?!» – Понимаете… меня сегодня девушка бросила… Ушла к другому... А меня назвала «сумасшедшим трудоголиком», сказала, что я скоро женюсь на своей «чёртовой работе»… – Правильно сказала… – Да… Наверное… Её можно понять… – И что? Я-то тут причём? – Просто так… Вдруг захотелось с вами поговорить. Знаете, иногда бывает, что незнакомым людям проще выговориться. Поделиться наболевшим и разойтись в разные стороны. А у вас, я вижу, тоже настроение неважное. – Есть такое. – Тогда… Может, сходим, пропустим по стаканчику? Составим друг другу компанию. Расслабимся и разойдёмся каждый по своим делам. – … – Я угощаю! – Я пью только виски. Чистый шотландский, а не какую-нибудь миксовую дрянь. Много. Так что придётся тебе раскошелиться. – Согласен. Здесь неподалёку есть один хороший бар… ] [ – Мам, Микаса такая красивая! Но она совсем не похожа на нас с тобой. У неё глаза не такие, и цвет совсем другой. – Да, милый. Она немного другая, но ты же не станешь любить её меньше из-за этого, правда? – Правда! Я буду любить и защищать её, пока она не вырастет и не станет большой и сильной! ] [ – Ну и нахрена ты меня притащил в свой гараж?! Очень романтично, знаешь ли! – Надо. Закрой глаза, Леви. – Это ещё зачем? – Просто закрой. – Ну ладно. Закрыл. – Только не подглядывай. БУХ ЗВЯК СКРИП – Ну чего так долго-то?! Что там за шум?! Решил раскурочить свою машину?! – Всё! Открывай! – Ндаааа… – Нравится?! – Я ж не умею. – Я тебя научу! – Ну вот зачем было, а?! Дорого же! – Махнём на следующий отпуск в горы! Вчетвером! Я знаю хорошее местечко недалеко от города. Природа, свежий воздух – красотааа! – Ты угробить меня хочешь, да? Я же раскорячусь на нём и убьюсь нахрен. Как-то раз я уже чуть не расшибся на твоём, забыл, что ли? – У нас должно быть общее хобби! Мы с Майком и Ханджи ещё со студенчества вместе на таких на природу выбираемся. А ты отстаёшь от нас. Выбиваешься из масс, так сказать. Нехорошо! ] [ – Мааам?.. – Что такое, милый? – А ты видела, что у нас появились новые соседи? – Дааа?! Как замечательно! А я и не заметила совсем! Надо будет сходить познакомиться с ними как-нибудь. – Я уже познакомился! Это мистер и миссис Смит! Очень добрые люди! Они угостили меня чаем! – Вот как?! – Да! А ещё я подружился с мальчиком! Это их сын! Эрвин! И у него такой классный велик! Он учил меня кататься на нём! – Вот это да?! И ты не испугался?! – Не-а! С Эрвином ни капельки не страшно! Он уже взрослый! А ещё высокий и сильный! Когда я вырасту, хочу быть похожим на него! – Я так рада, дорогой! Леви, ты должен ценить своих друзей и быть готовым пожертвовать ради них самым дорогим, что у тебя есть в жизни. – Мааам?.. – Ммм? – Я бы хотел… такой же велосипед… Ну, чтобы кататься вместе с Эрвином… И Микасу бы научил, когда она подрастёт… – Ха-ха! Ты хитрюшка! Так велосипед нужен тебе или Микасе, ааа? – Ну… Мне… – Хочешь? Сильно-пресильно? – Сильно-пресильно! – Ну хорошо. Мы с дядей Кенни подумаем. Но только если ты обещаешь мне прилежно учиться! – Правда?! Я обещаю! ] [ – Леви… Мне страшно от одной только мысли, что с тобой может что-нибудь случиться… – Ничего со мной не случится. Мы всегда будем вместе. До самой старости. – «В богатстве и бедности, болезни и здравии, пока смерть не разлучит нас?..» – Да, «пока смерть не разлучит нас». И даже после смерти. – Я люблю тебя, Леви… ] [ – Мама! Мам! Смотри! – Я еду! Едуууу! – Молодец! Я горжусь тобой, сынок! – Я еду! Сам! ] [ – Леви, хочу познакомить тебя со своими друзьями. Это Ханджи и Майк. – Приятно познакомиться… – Ханджи врач-психиатр, а Майк работает ветеринаром, спасает животных. Мы втроём ещё со студенчества дружим. Поступили в один университет, там и познакомились. С тех пор – не разлей вода. – Ооо, Эрвин, так это тот самый Леви, про которого ты нам все уши прожужжал?! Какой-то он мелкий! Ха-ха! – Ханджи, лучше не стоит… По-мол-чи… – Ааа, Майк, чего ты там мне шепчешь?! Ничего же не понятно! И не толкай меня в бок, будь добр! – Ну… Раз уж я… «мелкий», тогда ты будешь – «очкастая». – Ха-ха! А вот это я понимаю! Не растерялся! Наш человек! ] [ – Мама! Что с тобой?! Тебе плохо?! Ты заболела?! – Ничего… Всё хорошо… Просто немного устала… – Прошу тебя, приляг, отдохни. Пожалуйста! – Леви… Ты уже такой взрослый. В этом году заканчиваешь школу… И Микаса совсем большая… Как же быстро летит время… – Тебе что-нибудь нужно? Может, налить воды? – Нет, дорогой. – Просто посиди со мной рядом. – Вот так… Вот так… ] [ – Леви! Леее-виии! БУХ БУХ БУХ – Не ори, дура очкастая! Дверь сломаешь! – Хватит уже на толчке засидать! – Я не засидаю! Я собираю сумку! – Да что там собирать-то?! Мыльно-рыльные принадлежности покидал, и готово! Я и то быстрее тебя собираюсь в поездку! Хотя женщина, между прочим! – Ты не женщина! Ты чудище очкастое! – Ха-ха-ха! Не спорю! Но всё равно, давай, в темпе там! Эрвин с Майком уже заждались в машине! ] [ – Слушай… давно хотел тебе сказать, но всё как-то неловко было… Мне… снятся кошмары… – Нууу, это нормально. Не стоит переживать. Кошмары помогают нам лучше справиться со стрессом днём. – Нет… Не такие кошмары, которые бывают у детей, когда просыпаешься и понимаешь, что это был всего лишь сон… Я даже не знаю, как это назвать. Во сне мне настолько жутко, что, кажется, сердце от страха вот-вот разорвётся. А когда просыпаюсь, страх не отступает… Он просто прячется за дневными заботами, умело маскируется… А потом я даже толком не могу вспомнить, что именно мне снилось. Какое-то месиво из картинок, звуков, ощущений… Но меня постоянно не отпускает чувство, что за мной что-то гонится, хочет меня поглотить. И я боюсь этого… Ужасно боюсь, что однажды это «что-то» меня догонит… – Было бы неплохо провести с тобой несколько сеансов гипноза. Может, тогда мы сумеем уловить, что же именно тебя так пугает во сне. А пока могу посоветовать тебе один неплохой психологический приём… В общем, если тебе снится кошмар, и ты никак не можешь проснуться, нужно обмануть разум. – То есть? Как это «обмануть»? – Нужно попробовать «умереть». Любой способ подойдёт. Главное – вызвать стресс на уровне подсознания, и тело незамедлительно отреагирует. Срабатывает стопроцентно. – До чего же варварские приёмы в вашей психологии, очкастая… ] – Пожалуйста, убей меня! – Хорошо…

***

– Бва-ха-ха-ха! Нехило вчера Леви перекопался! Аккурат на пятую точку приземлился! – Ханджи, не ори мне в ухо! – Нет, ты глянь-глянь, Майк! Я даже засняла этот исторический момент! – А Ханджи-то компромат на тебя собирает, а, Леви? – И главное, почти на ровном месте хлопнулся! – А может, это ты ему что-нибудь на велике подкрутила? Признавайся, Ханджи! – Ничего я не крутила! Ты за кого меня держишь, Смит?! И вообще – сиди, молчи в тряпочку! На дорогу лучше смотри! – Молчу-молчу. – Ааа! Это же моя любимая песня! Леви, сделай погромче! «Не бывает выбора без потерь. Всегда приходится чем-то жертвовать». – Ханджи, блин! Харе орать мне в ухо! «Почему я должен выбирать между семьёй и друзьями?!» – Майк, у тебя же нюх как у собаки, а не слух! Лайф из лайк э мэрри гоу раунд, ла-ла-ла-ла-ла-ла, крэйзи сёрклс! – Ханджи сегодня в ударе! «Я же просто хочу, чтобы все были живы! И мне не пришлось никем жертвовать! Неужели это так сложно?!» – Леви-Леви! Прибавь звук! «Разве нет другого пути?! Какого-нибудь другого выхода?!» – Леви?! Ты там уснул, что ли?! «Леви, когда едешь на велосипеде, старайся не думать ни о чём, кроме своего тела. Держи баланс. Следи за равновесием. Выкини всё лишнее из головы и смотри только вперёд. Не бойся упасть и разбить колени. Ты можешь упасть раз, два, но на третий – ты обязательно поедешь». – Эй-эй! Леви! «Просто хочу, чтобы все были живы!» – Аааааа! Эрвин! Какого?! – Леви?! Ты что творишь?! – Какого чёрта?! Леви, не смешно! «Ты не должен бояться смерти, сынок. Смерть – это не конец пути. Это всего лишь начало ещё одного длинного путешествия...» – Леви! Отпусти! «Чтобы все были живы!» – Пусти руль! «Живы!» – Эрвин! Встречка! – Майк, сделай что-нибудь! – Не могу! Он… «Живы!» – Левиии! – Леви! Отпусти! «Живы!» – Машина! – Поворачивай! Поворачивай, мать твою! «Я САМ ВЫБИРАЮ, КУДА МНЕ ИДТИ И СВОЮ СУДЬБУ! БОЛЬШЕ НИКТО НЕ УМРЁТ»! – Неееет! СКРИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИП [ – Ну что, мелкий, опять нисколько не подрос?! Не, Кушель, серьёзно, видать, парень ростом в своего папашу пошёл, чтоб ему неладно было! – Кенни, не навязывай ребёнку комплексы! Он же только подросток. Ему ещё расти и расти. – Спортом больше заниматься нужно, а то дохлый какой-то! Ничего, этим летом поедешь ко мне! Вот я тебя там поднатаскаю-то! Мать родная не узнает! – Только без фанатизма, ладно? Поднатаскает он... – Запомни, мелкий, главная сила вот тут, прямо у тебя в котелке. Тело – всего лишь инструмент, и ты должен научиться управлять им, подчинять его своей воле. Разум и сила духа – вот где настоящая сила! Сечёшь? ]

***

– Этим пора на кормление. Майк Захариус, Ханджи Зоэ и Эрвин Смит. Надо же, эта троица появилась на свет почти одновременно. – И то правда… Эти двое в десять сорок пять вечера, а малыш Смит на две минуты позже! Ах, какие же они все хорошенькие! – Уже хочешь своих, а, Кушель? – Ещё рано. Сначала нужно закончить учёбу. Но когда-нибудь у меня обязательно будет малыш… Прекрасный маленький малыш! Я буду любить его! И дам ему всё, что у меня только есть! – Девочку или мальчика? – Мальчика… А потом можно и девочку… Но сначала непременно мальчика… Я назову его – Леви…