Бабочка под стеклом

В больничном коридоре было холодно, да так, что Дазай поневоле запахнул пальто. Главный врач психиатрической лечебницы, сопровождавший его, вежливо, но как-то гнусно улыбался. Дазаю он чем-то отдаленно напоминал Мори-сана. Та же манерность, те же ужимки, так же бессовестно и нагло врал, глядя прямо в лицо собеседнику. Всю дорогу до палаты они шли практически молча. Врач иногда пытался завести разговор или рассказать, кто лежит в той или иной палате, но Дазай никак не проявлял интереса, и его сопровождающий быстро заткнулся. Правда, стоило им спуститься на нижний этаж больницы, как врач снова бросился в объяснения: — Мы постарались изолировать его от других больных, он оказался слишком опасным, и эта его способность. Пришлось привязать к кровати, но все равно он каждый раз пытается вырваться на свободу, ведет себя слишком агрессивно. Знаете, его содержание обошлось нам в кругленькую сумму! — Он одет? — спросил Дазай равнодушно. — Простите? Не очень понял ваш вопрос. — Я спрашиваю, держите ли вы его взаперти голым или одетым? Врач смутился, но почти тут же взял себя в руки и ответил: — Естественно, он одет! Дазай-сан, все-таки больничная этика... — Если бы вы его раздели, это сэкономило бы вам бюджет. Кажется, я отправлял отчет, в котором указывал, что способность Акутагавы зависит от того, есть на нем одежда или нет. — Что вы хотите этим сказать? — Только то, что голый он сравнительно беззащитен, а я не собираюсь переплачивать. Вы сами виноваты. Дазай улыбался так же вежливо и не менее гнусно. В конечном итоге Мори-сан был его учителем и научил тому, как надо вести деловые разговоры. Врач поджал губы и отвернулся. Больше они не проронили ни слова, пока не добрались до двери, за которой держали Акутагаву Рюноске. Акутагава — личная головная боль Дазая. Сильный, настырный, совершенно дикий и необучаемый мальчишка. Преданный, как сторожевая собака, и своенравный, как неизвестно кто. Подбирая его на улице, Дазай даже предположить не мог, сколько это принесет проблем. Акутагава возвел Дазая в ранг бога, но слушаться не спешил. Он словно делал все назло: назло шел на сложные операции один, назло совал свою бестолковую голову в самое пекло, назло жил, назло пытался умереть. Дазаю жутко надоело учить и вытаскивать Акутагаву из разных передряг. Дазай не был виноват в том, что Акутагава не умел жить. Не был виноват в том, что тот всю свою жизнь бездомной псиной провел на улице и просто не знал этикета, не умел пользоваться столовыми приборами. Хотя его способностям к обучению можно было только позавидовать. Информацию Акутагава усваивал легко и быстро, впитывая, как губка, все, что ему говорили. Но упрямство, жуткое упрямство, несгибаемая воля, желание ворочать все на свой нос, сводила к минимуму все вложенные в него усилия. Он не слушался никого, даже собственного бога. В конечном итоге, как оказалось, сколько волка не корми, он все равно в лес смотрит, и Дазай снял с Акутагавы свою опеку. Он решил проучить непослушного ученика, дать ему возможность действовать самостоятельно. Пускай, пускай побегает, побесится, наломает дров. Пусть вляпается в какое-нибудь болото и попробует самостоятельно из него выбраться. И если бы у Акутагавы получилось, то Дазай готов был признать свое поражение и как мафиози, и как наставника. И поверить, что подобрал с помойки не облезлого бродягу, а настоящего гения. Акутагава, получив свободу и полностью предоставленный самому себе, почти тут же попал в неприятности. Да такие, что сам Мори-сан, вызывал Дазая и отчитывал, как ребенка, объясняя, к каким последствиям привели действия Акутагавы. Непростительная оплошность! Непростительная. — Если не можешь его контролировать — убей, — заявил Мори-сан уже после того, как выговорился. Дазай вздрогнул. Слова Мори-сана не звучали как совет, скорее как руководство к действию. — Акутагаве-куну нужна была встряска. — Да, но не за мой счет. То, как ты развлекаешься в свободное от работы время, меня не касается. Так же, как не касаются проблемы твоих подчиненных, потому что за них несешь ответственность ты, Дазай-кун. И несешь ее передо мной. Я позволил тебе самостоятельно набирать людей. Я не спрашиваю тебя, откуда ты их взял, пока они выполняют свою работу. Но когда твои, — Мори-сан, особенно выделил последнее слово, — люди, приносят проблемы, я не могу сидеть сложа руки. Я чувствую себя обязанным вмешаться. Понимаешь? — Да. — Вот и славно. Сделай с этим что-нибудь. Сделай так, чтобы я больше не слышал о проблемах. Ну или хотя бы, чтобы пользы от твоих подчиненных было больше, чем убытков. Ты теперь должен мне, Дазай-кун, все хлопоты лягут на твои плечи. Я думаю, что ты и сам это прекрасно знаешь. — Да. — Дам тебе совет. Твое дело, пользоваться им или нет, ты и сам умный и дальновидный мальчик, сможешь разобраться. Но, видишь ли, иметь злую бойцовую собаку — это хорошо, но бешеную злую бойцовую собаку — плохо. Бешеных собак принято отстреливать, пока они не откусили голову хозяину. Дазай, несмотря на все свое положение, рассмеялся. — Он меня не укусит. — Хотелось бы верить. У тебя есть еще одна попытка его воспитать. Но если провалишься, я буду вынужден просить тебя позаботиться о твоей собаке. Это понятно? — Да, — в очередной раз ответил Дазай, и продолжать смеяться тогда ему резко расхотелось. Вместо тюрьмы Акутагаву упрятали в психологическую лечебницу. Пришлось подкупить прокурора и судью, дабы получить такое постановление. А после отстегнуть деньжат еще и главному врачу, чтоб по документам все проходило гладко и было не к чему прикопаться. Акутагава даже в таком жалком положении умудрился доставить проблем. Он пугал медицинский персонал, изо всех сил стараясь сбежать из своего плена. И вот Дазай пришел за ним, пришел, чтобы забрать и задать такую трепку, что мало не покажется. — Кстати, вы в курсе, что у него больные легкие? — спросил врач. — Да, я знаю. Раньше он жил не в самом благополучном месте. Дверь отворилась, и они оказались в маленькой комнате без окон. Все ее скудное убранство состояло из кровати, на которой лежал прикованный Акутагава, и единственной табуретки. Больше напоминало карцер, куда ссылали непослушных, чем на больничную палату. Дазай сделал шаг к Акутагаве. — Дазай-сан, на вашем месте я бы этого не делал, — главный врач схватил его за рукав. — Почему? — Он, конечно, сейчас спит, мы вкололи ему успокоительное, но... — Но что? — Видите ли, Дазай-сан, у нас были с ним прецеденты, когда санитары полностью уверенные, что Акутагава спит, подвергались с его стороны нападению. Он очень хитрый! Дазай хмыкнул: — Да неужели? Акутагава лежал на кровати мертвенно бледный, прикованный к ней по рукам и ногам, он, кажется, еще сильнее похудел и производил впечатление глубоко больного человека. Дазай протянул руку и почти коснулся его щеки, но именно в этот момент Акутагава открыл глаза, и серая тень, отделившись от его больничной рубашки, ринулась вперед угрожающей стрелой, явно норовя снести чужаку голову, но только-только достигнув цели, развеялась, словно видение. Было, да не стало. Способность Дазая сработала идеально. — Не получится, — спокойно сказал он, обращаясь к Акутагаве, глядя прямо в его глаза. — Тебе давно пора это запомнить: на меня подобные фокусы не действуют. Акутагава дрогнул, попытался сесть на кровати, но не смог. Он смотрел на Дазая так, как будто увидел приведение. — Дазай-сан, — тихо выдохнул Акутагава. — Дазай-сан, вы пришли за мной? — Я же говорил, что он попробует напасть на вас! — раздался за спиной недовольный голос врача. — Этот мальчишка не упускает возможности для того, чтоб сбежать. Совершенно не хочет никого слушать, даже когда я сказал, что вы приедете за ним и просто надо хорошо себя вести, он не успокоился, а стал еще более агрессивным. Дазай не обращал на возмущенные реплики врача никакого внимания. — Да, я пришел за тобой, мой непутевый ученик. Другой человек на месте Акутагавы был бы рад, кинулся бы целовать своему благодетелю руки, расплакался бы от счастья на худой конец, любой другой, но речь шла об Акутагаве. Он сморщил нос, расширил глаза и чуть ли не гневно закричал: — Зачем?! Я должен выйти отсюда сам! Зачем вы пришли?! Дазай почувствовал себя бесконечно уставшим. Он еще ничего не предпринял, а Акутагава уже невероятно действовал ему на нервы. Какой раздражающий ребенок. Дазай размахнулся и ударил по подушке в паре сантиметров от перекошенного злобой лица Акутагавы. Он тут же притих, перестав дергаться в своих путах. — Ты даже не представляешь, сколько принес мне неприятностей, Акутагава-кун. Я забираю тебя, и точка, — Дазай уселся на краешек кровати и с притворной лаской погладил Акутагаву по голове. — Сбежал бы сам, сам вышел бы отсюда. Кого ты обманываешь, а? Только посмотри на себя, лежишь связанный по рукам и ногам, заботливо укутанный в одеялко, и даже со своей способностью совершенно беззащитный. Твои оковы — простая кожа, плотная, но просто кожа, материал такой. А ты не можешь его порвать, не можешь выбраться из заточения, только дергаешься да пугаешь людей, что приходят посмотреть на тебя, как на забавную зверушку. И ты сможешь самостоятельно выбраться отсюда? Такой бесполезный и слабый кусок дерьма, как ты? Это смешно, Акутагава-кун, но потому я и пришел за тобой. Если бы я верил, что ты вернешься без моей помощи, я бы остался в Йокогаме, попивал бы крепкие горячительные, а не сорвался бы за сто километров в эту глушь, чтобы забрать тебя. Соображаешь? Акутагава молчал, только моргал быстро-быстро, и Дазаю показалось, что он делает так, чтобы не расплакаться. Действительно, слова прозвучали жестко и обидно, но в конечном итоге Дазай Акутагаве не нянька, он его руководитель, он в ответе за него, но сопли подтирать не обязан. Мафия не курорт, не кружок по интересам, а Акутагава не ребенок. Несмотря на непосредственность, этому пареньку уже приходилось убивать, и не раз, и не два. Собственно из-за убийств, а точнее, из-за неаккуратности в их совершении, Акутагава и оказался здесь. Губы его дрогнули, а по щеке все-таки покатились слезы. Что-то было не так, Акутагава, даже доведенный до отчаянья, никогда не дрожал и не плакал. Он кусал губы, старался всем своим видом не показывать, насколько ему больно, но только не плакал. Даже тогда, когда Дазай подобрал его с улицы, когда они хоронили маленьких друзей Акутагавы, он не плакал. Дазай приподнял Акутагаву за подбородок. — Доктор, что вы ему вкололи? Вы говорили, что успокоительное, но выглядит он не слишком спокойным и не очень вменяемым. Врач молчал, неловко переминаясь с ноги на ногу. — Наркотики? Никакого ответа. Дазай повернулся и зыркнул на врача так строго, как только умел. А он умел наводить страх на людей. — Самую малость, не думаю, что возникнет привыкание. Это было для его же блага! — Какое сомнительное благо, — Дазай недобро улыбнулся. — И как часто вы его так успокаивали? Тишина. — Доктор, отвечайте. Вам же лучше будет, если я узнаю правду. — С того самого дня, как перевели его сюда, — сдался врач. Он не смотрел на Дазая, смотрел куда-то в стену и пытался выглядеть как можно более безразличным. Получалось плохо. — Около недели. — Целую неделю? — А что нам было делать? Ваш подчиненный настоящий монстр! Он ранил несколько здоровых мужиков, причем достаточно серьезно ранил. Я вообще молчу, что он поступил к нам достаточно покалеченным, у него, между прочим, обширные гематомы по всему телу, и, как я уже сказал, больные легкие! Его мучили боли, он плохо спал, он мешал, в конце-то концов. У меня не было выбора, Дазай-сан. Мы даже подлатали его немного. — Вот уж спасибо. — О, можете не ерничать. Это вам хорошо, вы к нему пальчиком прикоснулись, и он сразу стал тихим и безобидным, у меня так не выходит. Ни у кого из нас не выходит, мы простые люди, уж извините за это! — За это извиню, а вот за наркотики не стану, — Дазай встал с кровати и подошел вплотную к врачу. — Все последствия ваших решений и поступков ведь мне разгребать. Знаете, что не допускает Мори-сан в наших рядах и я с ним совершенно согласен? Гребанных торчков, которые ради дозы способны на все, включая предательство. Солдат-наркоман — плохой солдат. Нестабильный, плохо поддающийся контролю, проще говоря, брак. В Портовой мафии не держат бракованных людей. Меня не волнует, какие у вас с ним были проблемы. Просто не волнует и все, я достаточно заплатил, чтобы вы не скупились на кадры и не питали жалости к чужим крикам. Это помещение, на мой вкус, достаточно ограждено от внешнего мира, чтобы никто не услышал, как Акутагава кричит. — Но ему было больно! — И что с того? Если он не может вытерпеть боль простого ранения, ему нечего делать в Портовой мафии. Посмотрите на меня. Доктор, как думаете, мне не бывает больно? Врач молчал, поджав губы. Дазай добродушно улыбнулся и развел руками. — Испорченный солдат — считай, что мертвый. Вы знаете, как Портовая мафия мстит за убитых людей. — Но он жив! — Да, и невменяем. Какие побочные эффекты вызовет ваше лечение? И лучше не пытайтесь сейчас уйти от ответа. Я жду, что вы честно во всем признаетесь. Хочу помочь вам с вашей участью. — Судороги. — Еще? — Нечеткость зрения, звон в ушах. — Еще? — Тошнота, рвота. — Еще? Ну же, еще? Не стесняйтесь, говорите. Что же из вас информацию клещами надо тянуть? Врач собрался с мыслями и быстро затараторил. — Спазм мочеточников, головная боль, раздражительность, беспокойство, тахикардия, повышенное артериальное давление, непроизвольное семяизвержение, озноб, зуд, сыпь. — Чудный букетик, — Дазай присвистнул. — Но не смертельный. Вопрос лишь в том, умрет ли он от ломки? — Не знаю, его организм сильно ослаблен, я бы не советовал конкретно сейчас прекращать принимать лекарство. Дазай снова мрачно уставился на врача, и тот прикусил язык, поняв, что его совета никто не спрашивал. Подойдя вновь к Акутагаве, Дазай положил руку ему на лоб. Акутагава дернулся и попытался отвернуться, без остановки повторяя: — Дазай-сан, нет. Пожалуйста! Я сам! Но естественно его мнение не учитывалось. — Какое-то время он будет полностью безобиден. Разденьте его, только полностью разденьте, чтобы даже белья не осталось. И отправьте ко мне в машину. Дайте то лекарство, которым вы лечили его, да разойдемся подобру-поздорову. Врач встрепенулся и недоверчиво спросил: — А как же месть Портовой мафии за испорченного солдата? — Он крепче, чем вам могло показаться на первый взгляд. Мне нет смысла вас убивать, но вы будете оштрафованы. Вернете аванс, который получили за него, и будем квиты. А не вернете, ну что ж, это очень огорчит меня. Понимаете? — Да. Дазай испытал легкое чувства дежа вю и сам поморщился от себя. С каждым годом он все больше и больше напоминал Мори-сана, это было ни хорошо, ни плохо, но почему-то именно Дазаю не нравилось. Ну, во всяком случае, он вернул деньги, вложенные в Акутагаву. Акутагаву и правда раздели догола, скрутили по рукам и ногам и прямо в таком состоянии закинули на заднее сиденье машины, в которой приехал Дазай. Дазай терпеть не мог сидеть за рулем. Почти каждая его поездка заканчивалась аварией, иногда намеренной, иногда не очень, но, одним словом, не везло ему на дороге, а если ты от рождения проклят, то и не берись. И не то чтобы Дазай был против умереть, просто в данный конкретный момент у него была совершенно другая миссия. Этот разговор с Мори-саном. Дазай чувствовал себя невероятно уязвленным. Так, словно Мори-сан нашел его слабое место и больно кольнул в него. В конечном итоге, последний раз Дазая отчитывали лет в тринадцать за его ошибки, а с тех пор много воды утекло. Акутагава сильно подставился, а заодно подставил Дазая. Теперь воспитать Акутагаву было делом принципа. Просто доказать Мори-сану, что он, Дазай, никогда не ошибается. Особенно когда дело касалось набора людей в их организацию. Дазай настроил зеркало заднего вида и глянул через плечо на Акутагаву. Тот свернулся калачиком на заднем сиденье и тихо шипел — не то от обиды, не то от боли. Ничего, потерпит. Теперь ему много придется терпеть, если он хочет выжить. Дазай и сам не знал, на кой черт подобрал этого мальчишку буквально с помойки. Способность? Возможно. Достаточно редкая, крайне полезная, вот только Акутагава сам еле мог с ней справляться. Эта способность плохо на него влияла, разрушала его организм и тело, замедляла заживление ран, да и активировалась слишком долго, слишком много требовала от своего хозяина, Дазай не был уверен, что Акутагава переживет хотя бы его тренировки. Жалость? Не исключено. Хотя раньше за собой Дазаю не приходилось наблюдать слишком большого сострадания к людям, с которыми Портовая мафия обошлась несправедливо. Слишком много их было, слишком многих из них убил сам Дазай. Прямо или косвенно. Возможно, на него серьезно повлиял инцидент с Юмэно. Когда сотня человек сложила голову, прежде чем буйного мальчишку удалось успокоить. И даже тогда, когда Дазай сжимал Юмэно в своих объятьях и просил его успокоиться, он смеялся и говорил, что это все понарошку, потому что с ним никто не хотел играть. Как-то после этого инцидента Дазай стал по-особенному относиться к детям. О том, что его подчиненные напали на кучку беспризорников и жестоко обошлись с ними, Дазай узнал случайно. Обычный отчет, ничего нового, простая статистика, все убитые или выжившие часто проходили через руки Дазая бездушными цифрами, но тут его как током дернуло. Убиты несколько детей-беспризорников. Еще двоим удалось сбежать. Мальчишка-лидер этой шпаны явно эспер, обладает необычной способностью, превращает в оружие собственную одежду, но особо не опасен. Следует ли разобраться с ним? Конечно же, следовало. И Дазай разобрался. Собственными руками убил тех, кто напал на бродяжек. Забрал Акутагаву и его младшую сестру в мафию, стал учить, приглядывал за ними. Но не был слишком строг. Очевидно, в этом и заключалась основная проблема. На себя приходилось напускать излишнюю суровость, приходилось орать на нерадивого ученика, приходилось даже поднимать на него руку. Но все это были цветочки, такие цветочки, что и описать невозможно. Учи Акутагаву тот же Мори-сан, как он учил Дазая, тот бы уже давно сломался. И закончил бы свой краткий век в деревянном ящике, что сбросили бы в нейтральных водах. Вода — лучший растворитель, помогает исчезнуть всему и всем. Дазай выжал педаль газа и выехал на ночную дорогу. До Йокагамы им было около суток пути, но Дазай надеялся сделать остановку. Достаточно того, что он сюда ехал, не смыкая глаз и не переставая думать о собственном положении. В конце концов, он не железный, и если от усталости они попадут в аварию, переубедить Мори-сана в собственной правоте уже не получится. Конечно же, безопаснее было бы взять вертолет, сколько может возникнуть проблем в пути, пока ты едешь по темной трассе, а на заднем сиденье у тебя лежит полностью обнаженный Акутагава? Ближайший блок пост и их попросту заметут за странные разъезды в странном виде. Объясняй им потом, из какой ты конторы, и что грозит полицейским твое задержание. Мори-сан и без того злился за доставленные неудобства, а тут еще не хватает только проблем с полицией. Давненько Дазая из полицейского участка не вытаскивали. Примерно с тех самых пор, когда они с Чуей напились и устроили погром в одном из баров. Мори-сан их тогда оставил в камере на несколько суток, прежде чем заявиться и внести залог, заодно отмазав горе-выпивох от правосудия. Но вертолет была непозволительная роскошь для такого бытового случая, а потому приходилось использовать то, что имелось под рукой. Дазай собирался быть крайне осторожным и надеялся, что все обойдется. В конечном итоге, что плохого могло случиться? Акутагава, кажется, угомонился и наконец уснул, ночь была слишком тихой, на дороге почти не попадалось машин, радио надрывалось и играло какую-то уж слишком мрачную даже для Дазая музыку. Все шло как по маслу до тех пор, пока Акутагава не решил очнуться. Первым делом он дернулся на сиденье и попытался поднять голову. Но тут же застонал от боли. — Доброе утро, — поприветствовал его Дазай. — Ну, как спалось? Увидел что-нибудь приятное во снах? Акутагава поморщился и ткнулся лбом в кожаную обивку сиденья. — Зачем вы меня спасли? — наконец выдавил из себя он. И голос этот звучал так жалобно, так обреченно, так слабо, что у Дазая сжалось сердце. Что, несомненно, было странно. Акутагава вообще вызывал у него странные эмоции. Голый, замученный, связанный по рукам и ногам. Такой тощий и слабый без своей дурацкой способности. Его хотелось одновременно убить и защитить. Огородить от всех проблем, никогда и никому не позволять делать ему больно, и так же безумно жаждалось сломать ему обе руки, обе ноги, челюсть. По одному вырвать пальцы каждый раз, как открывал бы рот и начинал спорить или не слушаться, отрубать по пальцу, и выкидывать. И так пока не поймет, кто в доме хозяин. Эти чувства в Дазае Акутагава вызывал уже давно. С тех самых пор, с их первой встречи, когда вместо спасибо, увидев убийц своих друзей мертвыми, он полез в драку. Дазай избил его тогда до полусмерти. А потом, подобрав еще и сестру Акутагавы, нес на собственных руках до штаба Портовой мафии. И выхаживал, сам меняя ему бинты, обрабатывая раны и вынося горшки. И так постоянно. От любви до ненависти один шаг. Сначала сделать Акутагаве больно, а потом лечить его, пока не поправится. Относительно не поправится. Метод кнута и пряника. Этот случай также не стал исключением. Дазай мог забрать Акутагаву из психиатрической больницы и раньше. Но не забрал. И сам не мог ответить на вопрос, почему. Вид измученного Акутагавы приносил наслаждение. Особенно его глаза. Акутагава хмурился, силился понять, что от него скрывают, но стоило больнее уколоть его словом, он тут же терялся и принимал сказанное за чистую монету. — Потому что ты слабый, Акутагава-кун. Слишком слабый для того, чтобы выбраться сам. Я же говорил тебе. Разве забыл? Акутагава скрипнул зубами и медленно, очень медленно начал разворачиваться, пытаясь усесться на сиденье. — Даже не думай, прямо сидеть могут нормальные люди, а ты такую роскошь не заслужил, — резко осадил его Дазай. И сам не поверил в сказанное. Настолько легко было говорить Акутагаве гадости. Только чтобы увидеть, как он дергается, словно его током бьют. Странное наслаждение, странное и такое сладкое. Дазай почувствовал что-то вроде легкого возбуждения. А потому прекратил смотреть в зеркало заднего вида и сконцентрировался на дороге. — Я... Я не имею в виду сейчас, Дазай-сан. Я спрашиваю вообще. Зачем вы спасли такого бесполезного дурака, как я? Вы ведь спасли меня. — Ну, ты сам выбрал свою судьбу, — от того, как жалобно звучали эти вопросы, Дазай чувствовал себя совсем не в своей тарелке, он покрепче схватился за руль. Не отвлекаться. Не отвлекаться. Не отвлекаться. Напомнил он себе. То, что он делал с Акутагавой, больше походило на издевательство. Любви и нежности в отношении к нему было столько же, сколько у юного натуралиста к бабочке, которую он сажает на булавку и прячет под стекло. Только Дазай свою бабочку не прятал, он заставлял ее страдать, умирать долгой и мучительной смертью. Он не сказал Акутагаве с тех самых пор, как забрал его с улицы, ни единого доброго слова. Во многом это он, Дазай, виноват в том, что Акутагава носится как угорелый и пытается заслужить его признание любыми способами. Дазай не собирался признавать Акутагаву. Ему была нужна идеальная машина для убийства, хорошо натасканный и выдрессированный зверь. А не влюбленный в него мальчишка, который за своим максимализмом не видит ничего, кроме объекта своей страсти. Такой солдат, считай, тоже бракованный. — Дазай-сан, — Акутагава закашлялся и тяжело дышал. — Что? — Мне плохо, Дазай-сан. — Потерпишь. Но вместе с тем Дазая не покидало ощущение, что он врет, нагло врет, прежде всего, самому себе. Чем дальше он отталкивал от себя Акутагаву, тем дольше потом приходилось за ним идти, чтобы вернуть. Даже несмотря на то, что Акутагава сам бежал к нему навстречу, сам просился на руки, сам падал в объятья, с каждым разом Дазай отбрасывал его все дальше и дальше. Хотелось навсегда исчезнуть из жизни Акутагавы. Хотелось крепко обнять и утянуть его за собой во тьму. В этой тьме нет ничего человеческого. И любовь там была такой же фальшивкой, как и любое другое чувство. Нет, Дазай не любил Акутагаву. Но был не против показать ему мир своими глазами, хотя уверенности, что после увиденного он не сойдет с ума, окончательно не рехнется, у Дазая не было. А потому, если это возможно, он думал держать Акутагаву как можно дольше от его, Дазая, такой холодной тьмы. Если надо, он сломает Акутагаву. Сломает и морально, и физически. Если это поможет его оттолкнуть, дать ему возможность жить самостоятельно. Стоило разжать кулак и отпустить. — Дазай-сан... Мне плохо! — Потерпишь. Однако Дазай все-таки глянул снова на Акутагаву. Он лежал, широко раскрыв глаза, дышал через рот, раскрасневшийся, вспотевший, совершенно потерянный, он выглядел скорее как человек, который сексуально возбужден, чем человек, которому плохо. Определенный эффект придавало то, что Акутагава ерзал на сиденье, сводя ноги, и почти плакал. — Хорошо, расскажи мне, что с тобой, почему тебе плохо? — Я не знаю... Но мне очень жарко, Дазай-сан, — Акутагава сглотнул. — Мне кажется, я задыхаюсь, и мне очень-очень больно. — Где тебе больно? — Там... — Там? — Дазай-сан, я не знаю что со мной! Акутагава выкрикнул это так громко и неожиданно, что Дазай даже свернул на обочину и нажал на тормоз. Он вышел из машины и, обогнув ее, остановился у двери. Что он, собственно говоря, делает? И что надеется там увидеть? Он ведь и так знал, почему Акутагаве плохо, видимо побочное действие той дряни, что ему кололи в лечебнице. Дазай открыл дверь машины и замер. Акутагава смотрел на него почти испуганно и так наивно, так невинно, что Дазай мгновенно почувствовал, что у него самого встал. Голый, совершенно голый, замученный, связанный Акутагава. Акутагава, в глазах которого стояли слезы, который не хотел доставлять еще больше проблем. Акутагава, который пытался сжаться, скрыть собственную эрекцию. Он даже промямлил: — Дазай-сан, я не специально! И Дазаю сорвало крышу. Он буквально выволок его из машины и со всего размаха заехал по щеке. Голова Акутагавы беспомощно мотнулась в сторону, он не выдержал и заплакал, видимо ему и без того было плохо в этот момент. Тогда Дазай ударил его второй раз, бил грубо, больно, за все хорошее. За все проблемы, которые ему принес этот выродок, Акутагава не сопротивлялся. Почти не сопротивлялся, ноги его еле держали, руки связаны, что он мог сделать в ответ? Ничего! Вот именно, что ничего! Но сделал. Он прижался к Дазаю, прижался к нему всем телом, терся о него своим вставшим членом, такой одуревший, такой безумный. Даже получив две затрещины, он продолжал ласкаться, как нашкодившее животное. — Дазай-сан... — Я не хочу тебя. — Дазай-сан... — Ты невменяемый. — Дазай-сан... — Заткнись! Дазай сгреб Акутагаву в охапку, он уложил его обратно на заднее сиденье и укусил в шею. Укусил больно, заставив громко вскрикнуть. Укусил с явным намереньем оттяпать от Акутагавы кусок плоти. Но тот только трясся, словно в лихорадке и не переставал ерзать под Дазаем. Акутагава его соблазнял! Как бы глупо и нелепо это не звучало и не выглядело, старался изо всех сил. Знал, что не заслуживает, не заслуживает даже такой ласки, и все равно преследовал губы Дазая своими, судорожно хватал воздух, когда тот его растягивал, извивался и плакал, плакал, плакал, пока Дазай быстро без лишней нежности его трахал. Акутагаву стоило трахать только для того, чтобы увидеть, как он плачет. Только от одного вида этих слез Дазай терял голову. Почему? Почему делать больно Акутагаве так приятно? Когда все кончилось, Дазай брезгливо от него отстранился. Нащупав в бардачке между сиденьями салфетки, демонстративно вытерся и выкинул их на дорогу. Акутагава все еще дрожал и поджимал под себя ноги. Дазай не собирался его развязывать, он с громким хлопком закрыл дверь автомобиля, оставив Акутагаву внутри салона. Дазай прекрасно знал, что тот сейчас шепчет его имя, зовет к себе. Но не собирался подчиняться. Надо было перевести дыхание. Ночь выдалась слишком теплой и слишком безлюдной. Хотелось курить. И напиться. Желательно до беспамятства. Почему ты так преданно меня любишь? Спасайся! Беги от меня, пока еще не слишком поздно. Пока я еще не посадил тебя, словно бабочку под стекло.