Во время дождя

Гарри неприкаянно бродил по дому, иногда прикасаясь к выцветшим, местами ободранным обоям, трогая темную мебель, вынимая из шкафов чьи-то чужие, мрачные вещи и откладывая их, куда придется. Он как-то особенно остро ощущал в последнее время свою посторонность этому дому, а может, и миру в целом. Попытка сделать ремонт уперлась в необходимость сначала разобрать все то, что было накоплено поколениями Блэков, что осталось от Сириуса, и Регулуса, и от Ордена Феникса, и от школьных лет. Молли и Джинни предлагали помощь, но ему отчего-то хотелось все сделать самому: не выбросить разом все «тёмномагическое», а разобрать и рассмотреть доставшееся ему наследство медленно и внимательно, с чувством, с толком, с расстановкой, попытаться увидеть за всеми вещами давно ушедших людей, понять их – их суть, мечты и чаяния. Как будто вместе с ними он смог бы понять и себя. И сейчас прошлое то и дело захватывало его в плен то пыльными лапами загадок незнакомых предметов, то колючими ветвями воспоминаний, и он с неохотой, но покорно погружался в него, все с большим трудом возвращаясь к настоящему. Обычный для старого дома беспорядок приобретал масштабы хаоса, но Гарри это почти не беспокоило. Погода была под стать настроению: затяжные дожди, которые то настырно стучали в стекла, то вкрадчиво скреблись, то шелестели что-то жалобное. Выглядывать за окно не хотелось, и Гарри не раздвигал портьер, живя в неверном свете свечей. Прошлое призраками вставало в тенях за его спиной, и сам он порой казался себе призраком, не имеющим ни настоящего, ни будущего, а только размытое прошлое. Оглядываясь назад, он едва мог представить себе четкую картину, только несколько ярких пятен – и каждое на самом деле было маленькой трагедией, окрасившей жизнь школьника Гарри в черный цвет. Все остальное сливалось для него в единое размытое нечто, словно он зачарованным бладжером носился все эти годы, посланный чьей-то неведомой рукой. И вот теперь он остановился. Не сразу. Какое-то время он еще двигался по инерции, с интересом оглядывая проступающие очертания мира, одновременно знакомого и незнакомого, пытаясь вписаться в новую картинку и все больше чувствуя то ли ее, то ли свою чужеродность. Нестись по жизни на большой скорости было намного комфортнее и, наверное, безопаснее, чем идти, постоянно, чуть ли не ежеминутно выбирая дорогу, нащупывая ее непривычными к ходьбе ногами, осмысляя увиденное и услышанное. Это было самым трудным, самым болезненным – осознавать, что с тобой происходит, понимать, что это лишь следствие того, что уже произошло. Того, что уже сделано, или – еще хуже – уже не сделано. Разумная и целеустремленная Гермиона говорила, что это просто взросление. Или посттравматический синдром. Или леность. Или детские капризы, которые неуместны в его возрасте. Со временем он перестал вступать в разговоры о своей неразумности и выслушивать лекции о своих проблемах. Как было объяснить друзьям, что единственной константой его прошлого, единственной яркой и четкой фигурой в нем оказался двойственный и неоднозначный образ слизеринского декана в неизменной черной мантии. И его не оказалось в настоящем Гарри и его друзей, в настоящем этого мира. У него, этого неприятного человека, не оказалось не только настоящего, но и будущего. По его, Гарри, вине. Он постоянно прокручивал в памяти последние минуты жизни Снейпа. Натужный, задыхающийся, спешащий голос. Перламутровые жилки бесценных воспоминаний. «Посмотри мне в глаза». И бездонные омуты черных глаз, в которых мелькнула… Да не может быть, ему тогда показалось, а сейчас придумалась эта нежность. И оттенок сожаления о несбывшемся. Кого видел Снейп в свои последние минуты? Его? Или Лили? Глупо ревновать к собственной матери. Глупо вообще ревновать Снейпа. Снейпа! Глупо… Глупо, безумно скучать по нему все больше и больше, раз за разом искать его черный силуэт в толпе. Глупо было ехать в Хогвартс и что-то бездарно врать Макгонагалл. Заглядывать в Большой зал, где вновь чудились лежащие изломанными куклами жертвы Последней битвы. Удивительно, насколько хрупкими оказываются люди: они могут пережить попадание бладжеров, обвал каменных стен, столкновения с магическими тварями всех мастей – и достаточно всего двух слов, чтобы их жизнь закончилась. Впрочем, этому человеку даже двух слов не досталось. Ему вообще не досталось слов. Не досталось внимания. Это его, Гарри, вина. И хорошо, что Воющей хижины больше нет, и он не сможет вновь войти в нее, вновь пережить момент своей глупости, своей трусости, своего бесславия. Достаточно, что он ходил по знакомым местам, и за каждым поворотом ему чудилась темная стремительная фигура, на мгновение замирающая, глядя на него, и… ускользающая, растворяющаяся в глубокой тени. И никаких «Десять баллов с Гриффиндора за нахождение вне гостиной после отбоя!» И уже не будет. Никогда. Гарри медленно брел по пустым коридорам, вел ладонью по шершавым стенам, прижимался лбом к прохладному камню. И порой ему казалось, что он улавливает слабый запах зелий. Казалось, что он утыкается лбом не в бездушный камень, а в твердое плечо, и вот-вот сильная рука ляжет на его затылок, прижмет крепче, сухие узкие губы скользнут по виску, знакомый, почти родной голос скажет тихо и весомо: «Ты все сделал правильно». Это была плохая идея, и больше Гарри не навещал Хогвартс, не пытался объяснить, что с ним, не… Много чего не. Он перестал встраивать себя в новую картинку, которая будто была мала ему. А может, это он был мал для нее. Он хотел жить, хотел будущее, но не понимал – какое и зачем. И все больше погружался в чужое прошлое, чтобы не утонуть в своем. Он заблокировал камины. Наложил новый Фиделиус – теперь в его дом может войти только тот, кому Гарри доверяет, и кто доверяет ему. Пожалуй, немного найдется таких людей, и еще меньше тех, кто захочет мокнуть под дождем на крылечке. Гарри никого не ждал. И не сразу понял, что слышит дверной звонок. Обычный дверной звонок. Он тащился к входным дверям, медленно огибая тесно стоящую мебель, кипы книг, коробки с артефактами и прочий хлам, вывернутый из бесчисленных шкафов. Покосился на подозрительно молчаливую миссис Блэк. Распахнул тяжелую дверь. Молния осветила силуэт. Черное на белом, белое на черном. Мокрая мантия в отблеске молнии показалась сначала белой, сияющей. Рука опустилась, тонкие пальцы расправились и сжались в кулак, на указательном мелькнул типичный надав от ножа для нарезки ингредиентов. Гарри с усилием сглотнул. Этого не могло быть, потому что не могло быть никогда. – Так и будем стоять на крыльце? – проговорил почти знакомый глуховатый голос. Оставалось только признать невозможное и отодвинуться с дороги, позволяя своей галлюцинации проникнуть в дом. Фигура шагнула в слабоосвещенный холл, принимая знакомые очертания. Длинное белое лицо. Длинные черные волосы, стекающие по черной мантии. Гарри приглашающе повел рукой в сторону гостиной и пошел вперед. Он вновь пробирался через дебри чужого прошлого, вываленного в настоящее. Снейп не отстал от него ни на шаг, вольготно уселся на указанном месте, осмотрелся и перевел взгляд на Гарри, который потерянно стоял и не знал, что ему сказать, как реагировать. Или стоило подождать? Вероятно нет, потому что время шло, а Снейп молчал и только выжидающе смотрел. – Может, чаю? Или кофе? Кричер! Вот тут-то все и прояснится. Кричер появился через несколько секунд – с сервированным подносом: ароматный чай и не менее ароматные булочки опустились перед гостем на подлетевший к дивану столик. Вспыхнул огонь в холодном камине. Отблески пламени мерцали на мокрых волосах, и казалось, будто черная голова сама похожа на огонь. Гарри показалось даже, что огонь пробрался на щеки Снейпа, окрашивая их нежным румянцем, оживляя всегда бледное непроницаемое лицо. Он во все глаза смотрел, как Снейп угощается, смакуя каждый глоток и каждый кусочек. Наконец тот с видимым сожалением вернул чашку на стол. Влажные пряди волос качнулись вперед, сбрасывая капли на темное дерево. – Вам, наверное, надо… Вы промокли. Может… Кричер! Словно прочитавший его мысли домовик появился сию секунду с пушистым свертком в руках. Гарри почему-то не вручил его Снейпу, а сам накинул ему на голову, промокая волосы, теплое полотенце. Теплое! – Может… Может, вам лучше снять мантию? – сдавленно прошептал Гарри, робея и стесняясь, словно он предлагал Снейпу что-то такое, такое… не совсем приличное. Или все же предлагал? Снейп посмотрел на него и поднялся, вставая вплотную, будто просачиваясь в его, Гарри, объятия. – Возможно, не здесь?.. *** Стоило ли это делать? Что делать? Помогать снять мантию? Оставаться в нечаянных объятиях? Тянуться к теплу живого тела? Словно нечаянно касаться влажной оголенной кожи? Словно невзначай поднимать голову, подставляя губы под неуверенный, будто вопросительный поцелуй? Бросаться с головой в омут горячих, жадных поцелуев и ласк, понимая, что продолжение неизбежно? И принимать продолжение, отчаянно отдаваясь и требуя, требуя? Вновь и вновь взлетать и падать, сгорать, подобно фениксу, в огне страсти и возрождаться в пелене нежности? Стоило ли все это делать? Не было ли это ошибкой? Что ему делать теперь? Гарри пообещал себе, что подумает об этом завтра. Потому что завтра будет. И возможно, он будет в нем не один. Ему хотелось вжаться в это возможное будущее, обхватить его руками и ногами, притиснуть к себе изо всех сил, но он ограничился тем, что просто обнял Снейпа, уткнулся носом в его шею, облегченно выдыхая, и наконец расслабился, подпуская к себе сон – единственный хроноворот, способный перенести в будущее. Уже на самой грани он ощутил на затылке тяжелую ладонь, мягкие губы невесомо коснулись виска и выдохнули: – Ты все сделал правильно. Гарри…