Разрушение

Странное это дело — людей убивать. Какой-то уебок когда-то умудрился сказать, что после первого раза становится легче, но давайте признаем, реальность философию предпочитает вертеть на хую. Резать глотки не становится легче ни после первого раза, ни после второго, ни даже после тридцатого. Иногда он мог даже позавидовать тем маньякам, у кого от вида разворошенных чужих кишок и гнилостного трупного запаха просыпался стояк — может, хоть тогда ему от этого стало бы хоть немного менее паршиво, а? Может, хоть тогда он умудрился бы понять тот всеобщий экстаз террористов-смертников, что так и стремятся к сорока грудастым дамочкам? Если честно, он не понимал нихуя, и реальность его собственного выбора сжимала кроваво-красные тиски вокруг, впиваясь под кожу когтями страха и агонии, умирающей в муках совести. Сначала это был порыв юношеского желания послужить стране, приправленный тихими шепотками агиток, которые звучали по углам. Что-то типа «вытравим русскую заразу» и прочее дерьмо, которым забивают голову молодому поколению американцев, которое хотят скормить бешеным псам. Тонкая манипуляция, искусная ложь, сдобренная соусом несбыточных надежд и бессмысленных обещаний с привкусом радиоактивной пыли. На эти агитки велись многие — и он тоже повелся, пойдя, словно баран на убой, к пунктам вербовки. Записался добровольцем и отправился «давить русских». Он уже тогда успел понять, что где-то их всех знатно так наебали. Всех и разом. Ему не было и двадцати — мог бы, например, заниматься чем-то куда более полезным. Закончить колледж, стать винтиком системы и гордостью родителей. Только вот нихуя подобного ему не светило: их, молодых и тогда еще глупых, едва умевших держать в руках что-то тяжелее ручек, швыряли на пики, к диким зверям. К тем, кто жаждал крови. Когда он впервые почувствовал кровь на собственных руках, он во второй раз понял, что ему навешали на уши такой лапши, что ни в сказке сказать, ни матом выразить. Не было ни чувства удовлетворения, ни каких-то мутных чувств вроде причастности к великому делу защиты Дяди Сэма — была только теплая кровь, которая пронзительно, до горечи воняла медью. И булькающие хрипы из вскрытой глотки, которая шла алой пеной. Поэтому, когда война закончилась, он предпочел о ней забыть на долгие годы — заглушив воспоминания привычным ритмом-пульсом жизни города и ощущением ветра в лицо, он постепенно забывал и о том, что когда-то правительство предпочло их всех поиметь. В третий раз он почувствовал, что его наебывают ровно в тот момент, когда начал получать сообщения. Люди говорили, что убивать с каждым новым трупом становится легче. Что же, если у кого-то так и выходило, он искренне этим уебкам завидовал: русские русскими, а ощущение того, что ты был тем, кто заставил человека испытать последний в его жизни страх, заставляло его трястись как припадочного: он смывал чужую кровь с собственных рук с таким остервенением, будто бы хотел живьем сорвать с себя кожу. Если кому-то и нравилось видеть постоянные кошмары, полные видений чужих смертей, принимавших самые неожиданные формы, он был за них счастлив. В четвертый раз он умудрился наебать сам себя — когда позволил даже думать о том, что сможет выйти из игры без потерь. Система всегда была той еще шлюхой, стоит признать. Даже если вся система упиралась в гондонов с патриотизмом головного мозга. Кому-то очень сильно хотелось поставить раком всех тех наивных дураков, что повелись на какое-то крайне мутное дерьмо, и с восторженными глазами щенков брали в руки оружие. Это, мать вашу, не было игрой. Бежать как можно дальше бешеным псом показалось ему не такой уж и плохой идеей. По прямой, забывая дороги, заливая собственные мысли адской смесью яда разлагающихся трупов совести и морали, алкоголя и иногда наркоты. В пятый раз он наебался, когда поверил в то, что сможет убежать. Когда же боль выворачивала его на куски и алыми и белыми вспышками превращала его в пепел и горечь, хлам воспоминаний, он больше не позволял себя обманывать. Потому что смерть смотрела на него глазами петушиного ублюдка и скалилась острыми клыками-бритвами. У смерти были его глаза.