Растения против зомби

Ханамия смеялся. Долго, длинно, заливисто хохотал, сначала сидя на коленях, потом — повалившись на бок, прижимая ладони к животу. Он, кажется, даже икать начал от смеха, и в какой-то момент Киеши едва не решил, что нужно как-то встряхнуть его, может, отвесить пощечину, потому что это явно была истерика. — Растения против зомби, — выдавил Ханамия между приступами смеха. — Подумай, Киеши! Ведь мы же с тобой реально растения против зомби! Цветок, — он прижал ладонь к груди и снова покатился со смеху. Кое-как вытянул руку, ткнул в Киеши: — Дерево. Растения! Понимаешь? Два тупых растения против полчищ зомби! Он издал вдруг длинный всхлип, затрясся всем телом. Киеши не выдержал — опустился рядом на колени, попытался обнять за плечи. Ханамия резко отстранился, смех его оборвался. Взгляд его был пустым, лицо — отрешенным и бессмысленным. — Мы тут сдохнем, — сообщил он как нечто само собой разумеющееся. — Ханамия, — мягко проговорил Киеши. — Послушай, это не… Дверь спортзала, запертая на ключ и дополнительно — на ручку швабры, вдруг задергалась. Кто-то ломился в нее, но не очень сильно — так мог бы рваться внутрь ребенок. Ханамия побелел. — Я посмотрю, кто там, — поспешно проговорил Киеши. Поднялся на ноги, выглянул в окно сквозь щель жалюзи. На крыльце спортзала под навесом стоял Сето — он дергал ручку двери, несильно, неспешно, механически, как робот. Лицо его было серым и бессмысленным, глаза — белесыми, мертвыми. Поломившись так минуты две, он развернулся и побрел прочь, медленно приволакивая ноги. — Кто там? — прозвучал тусклый голос Ханамии. — Я не знаю, — соврал Киеши. — Кто-то незнакомый. Снова пошел дождь, и Киеши невольно отстранился от окна, хотя стекло было цело. Неестественно крупные капли ударялись об асфальт, не смачивая его, но оставляя следы, похожие на трупные пятна. — Опять этот дождь, — сказал он, подойдя к Ханамии. Тот лежал на матах, раскинув руки, устремив взгляд в потолок. — Я хочу пить. Киеши послушно принес воды. У них оставался еще блок с шестью поллитровыми бутылочками. На сколько им, интересно, хватит? И есть ли смысл думать об этом, если у них все равно нет еды и непонятно, чего им тут ждать? Ханамия сделал два глотка, вернул бутылку Киеши и мрачно уставился в пространство. А Киеши смотрел на него. Вчера вечером он пришел в спортзал, где тренировалась баскетбольная команда Кирисаки Дайичи, для серьезного, как ему казалось, разговора. Он все никак не мог забыть, что сдуру сказал Ханамии после матча: «Давай сыграем еще». И вроде бы это была пустая формальность, обычная фраза, которую часто говорят по окончании игры, но Киеши никак не мог выбросить этот момент из головы, а потому чувствовал себя обязанным прийти к Ханамии и извиниться — потому что сыграть они, скорее всего, не смогут. Зимний Кубок закончился, Сейрин выиграли, а Киеши, кажется, окончательно доломал колено, и все, что ему оставалось, — это попросить прощения за то, что обещания своего он сдержать не сможет. Так, во всяком случае, объяснял себе свой порыв Киеши. Все было ровно так, как он себе представлял. Ханамия смотрел исподлобья, кривил губы и насмехался. Его команда кружила вокруг голодными гиенами. — Закончил, Киеши? — спросил он с ядовитой усмешкой, когда Киеши замолчал. — Это самый нелепый бред, который я слышал в своей жизни. Киеши подумал, что сейчас самое время уйти. Ханамия явно думал о том же самом. — Если ты закончил, то вали отсюда. — Ханамия, — с усилием произнес Киеши. — Слушай. Он снова смолк, потому что не знал, что еще сказать. Недоговоренность висела в воздухе, ее, кажется, чувствовали все. Киеши это мучило. Почему он не мог просто извиниться, развернуться и уйти? Но произнесенные вслух, извинения ему самому показались такой нелепостью, что он сразу понял — он пришел сюда не за этим. Но зачем тогда? — Идите-ка, — неожиданно проговорил Ханамия, махнув рукой. Это явно относилось не к Киеши. — Точно? — спросил кто-то, кажется, Хара. — Ага, — кивнул Ханамия, не сводя с Киеши взгляда. — На сегодня все. Они засобирались и вышли из спортзала. Загрохотала дверь раздевалки, зашумела вода в душе. Киеши стоял напротив Ханамии, глядя ему в лицо. — Как это печально, — проговорил наконец Ханамия, растянув в ухмылке широкий рот. — А я ведь действительно рассчитывал, что когда-нибудь мы сыграем еще раз. В следующем году, например. Поборемся на Интерхай. Или за Зимний Кубок. Вы будете расслабленные, размякшие — вы ведь уже стали первыми! И мы вас наконец растопчем. Я еще не оставил надежды, Киеши. Он продолжал говорить, но Киеши почти не слушал — он смотрел, как двигаются губы Ханамии и прислушивался к шуму за дверью спортзала. До него вдруг дошло, зачем он пришел. Это было очень неожиданно, очень странно, но до того хорошо, что Киеши даже заулыбался. Ханамия оборвал сам себя. — И что же тебя так обрадовало? Хлопнула дверь раздевалки. Шаги по коридору, голоса, открылась дверь, ведущая на улицу. Наконец все стихло. Команда Кирисаки ушла, оставив их вдвоем. — И не боятся они оставлять тебя со мной? — спросил Киеши. — Я знаю, зачем ты пришел, — невпопад ответил Ханамия. — Вот как? — Киеши стало жарко, он шагнул ближе — и в этот момент с неестественным, неуместным шелестом рухнула с небес на землю пелена дождя. Оба с изумлением воззрились на окно. — Это что, ливень? — удивленно спросил Ханамия. — В январе? Киеши пошел к двери, чтобы взглянуть на странное явление не через стекло, но не успел он взяться за ручку, как Ханамия с силой вцепился ему в запястье. — Стой, — проговорил он напряженно. — Посмотри. — Куда? — не понял Киеши. — На асфальт, — ответил Ханамия. Киеши посмотрел — и тогда-то увидел это в первый раз. Асфальт оставался совершенно сух, но там, где падали капли дождя — неестественно огромные капли — на покрытии расцветали пятна, похожие на трупные. — Что это? — дрогнувшим голосом спросил Киеши. И в этот момент они увидели человека, который медленно, пошатываясь, приволакивая ноги, брел в их сторону. Одежда на нем выглядела так, словно износилась лет сто тому назад. Когда он подошел ближе, стало видно, что лицо его и руки покрыты такими же, как на асфальте, трупными пятнами. Ханамия вдруг вскрикнул странным, непохожим на свой, каким-то высоким голосом: — Киеши! Дверь! Киеши понял его моментально. Метнулся к двери, вцепился в ручку, потянул на себя, удерживая. Как раз вовремя, потому что парень — в остатках его одежды Киеши узнал школьную форму — схватился за ручку снаружи и начал тянуть в другую сторону, пытаясь открыть. Ханамия вынырнул откуда-то, дрожащими руками, не попадая с первого раза, вставил в замочную скважину ключ. Повернул два раза. — Надо еще чем-то закрепить. Лицо его было белым как мел, губы тряслись. Киеши огляделся. — Швабра! У швабры была отличная, толстая деревянная ручка. Они проснули ее в металлические скобы на двери. К тому моменту шум снаружи стих, парень уковылял куда-то. — Мацумото, — пробормотал Ханамия, глядя в окно, как он уходит. — Это Мацумото. Следующие несколько часов напоминали ночной кошмар. Снаружи как-то внезапно и резко стемнело — глядя в окно, Киеши видел над городом огромную, серо-сизую тучу, которая, казалось, едва не задевает брюхом крыши небоскребов. Все так же лил странный сухой дождь. Еще они видели людей — если, конечно, этих существ можно было назвать людьми. Все они, как Мацумото, носили полуистлевшую одежду и были покрыты трупными пятнами. Тогда-то Ханамия, стоявший у окна рядом с Киеши, так близко, что их плечи соприкасались, и пробомотал: — Зомби… Спустя часа четыре им представился шанс понять, что происходит. Внезапно открылась дверь в здании напротив спортзала — явно черного хода, — на улицу выскочила растрепанная девица с кое-как забранными в хвостик волосами. Лицо ее было белым от ужаса. Оглядевшись, она прикрыла голову школьной сумкой и со всех ног рванула куда-то, наверное, к выходу из школы. Она не успела сделать и пяти шагов. Дождь все шел, капли его припечатали белую блузку у нее на плечах. И одежда под ними будто вспыхнула без огня: поползли по белой ткани, расширяясь, черные пятна гниения, коснулись голой кожи… Девушка закричала, будто от невыносимой боли, попыталась бежать дальше, но ноги ее подкосились, она рухнула на асфальт, а дождь, будто живое существо, накинулся на нее с удвоенной яростью. Она кричала, билась, ее тело выламывалось в чудовищных, непристойных, нечеловеческих позах. Киеши не выдержал — он рванул к двери. — Не смей! — закричал Ханамия и кинулся на него. Мгновением спустя они уже катались по полу — Киеши пытался вырваться, но Ханамия с неожиданной силой оплел его руками и ногами, всем телом, будто удав, не давая подняться. — Не смей, дебил! — рычал он. — Ты там сдохнешь! Крики снаружи вдруг стихли. Киеши замер, и Ханамия замер тоже. Очень медленно, осторожно они поднялись, подошли к окну. Девчонка больше не билась на земле. Она стояла на ногах, чуть пошатываясь, потом, ковыляя, побрела куда-то. Киеши посмотрел на Ханамию — и едва не отшатнулся. Лицо у Ханамии было мокрое. Он, вне всякого сомнения, плакал. — Ты знаешь ее? — осторожно спросил Киеши. — Нет! — резко ответил Ханамия. — Да, — проговорил он почти без паузы. — Дура одна… первый курс. Она в дисциплинарном комитете состоит… состояла. Киеши содрогнулся. До него вдруг в полной мере дошло — они в школе Ханамии. Он всех тут знает, тут учатся его друзья и знакомые. Не так давно из спортзала ушла команда Ханамии. Что с ними случилось? Неужели и они попали под этот страшный дождь? Киеши живо представил то же самое, но что они оказались заперты в спортзале Сейрин — и содрогнулся. И тут же он сообразил, что вряд ли дождь прошел только над Кирисаки Дайичи. Телефоны, конечно же, не работали — не было связи. — Почему как апокалипсис, так связь вырубается в первую очередь? — спросил Ханамия, глядя в темноту. Они не включали свет, и в полутьме Киеши был виден только контур профиля Ханамии. Он пожал плечами, потом сообразил, что Ханамия все равно этого не видит, и ответил: — Я не знаю. — Как будто в кино, — сказал Ханамия после еще одной паузы. На это Киеши и вовсе не нашел, что ответить, а потому встал и пошел включать свет. При свете Ханамия немного пришел в себя. Они обшарили спортзал, нашли воду, собрали все, что было съедобного. Киеши предложил набрать воды из водопровода куда-нибудь, хотя бы в ведра для мытья полов, но Ханамия одарил его острым взглядом. — Не вздумай вообще открывать кран! Даже смывать в туалете не смей! Ты соображаешь, что эта дрянь уже могла попасть в водопровод? — Прости, я не подумал, — ответил Киеши, едва сдержав облегченный вздох. Такой Ханамия был привычнее, с ним рядом Киеши чувствовал себя как-то даже уверенно. Как будто не все еще кончено. Однако через пару часов свет, помигав, вырубился, и снова стало страшно и неуютно. Они сидели в спортзале на матах, прижавшись плечами, молча, едва дыша. Спать хотелось страшно, все тело ломило от усталости, но Киеши не представлял, как сможет заснуть в такой обстановке. Ханамия запер и вторую дверь, которая вела из спортзала в раздевалки, и теперь, заслышав шаркающие шаги, они не сразу понимали, откуда звуки — то ли с улицы, то ли из коридора, и оттого страшно было вдвойне. — Я с ней спал, — сказал вдруг Ханамия. Киеши вздрогнул. — Что? — Я спал с ней. С этой девчонкой из дисциплинарного. Она страшная на лицо, но тело красивое. Она занималась плаванием. Грудь плоская, вообще почти нет, только соски торчат. Люблю такое. Сосет хреново. Зато ноги сильные, и шумная. Терпеть не могу тихонь в койке. Он говорил быстро, судорожно стискивая руки, глядя в пространство. Киеши смотрел на него, пытаясь в темноте различить выражение лица, а Ханамия вдруг повернул голову и уставился ему прямо в глаза. Губы его вздрагивали, пытаясь сложиться в улыбку. — Я бы трахнул вашу тренершу, она в моем вкусе, только умная слишком. А ты спал с ней, Киеши? Киеши подумал, что должен заткнуть его, запретить говорить о Рико в таком тоне, заявить, что не будет отвечать. Вместо этого он сказал: — Да. — И как? — в голосе Ханамии звучала жадность. — Хороша она? Киеши покачал головой, потом передернул плечами. — Она хороша… наверное. Мне не нравятся девушки. — Ух ты! — Ханамия наконец смог улыбнуться — кажется, его немного отпустило. — Да ладно? Серьезно? Киеши? Никогда бы не подумал. — Серьезно, — ответил Киеши, поневоле начиная улыбаться сам. — Но если ты хочешь спросить, не спал ли я с кем-то из команды — я не спал. — А кто-нибудь из них тебе нравился? — Изуки, — ответил Киеши раньше, чем успел подумать, потом сообразил — ведь правда же. Нравились ему такие… легкие, летящие. — А еще? — жадно спросил Ханамия. — С кем бы ты еще переспал? Из наших общих знакомых? Киеши вздохнул, прикрыл глаза, припоминая. Собственная откровенность была неожиданностью для него самого, но и собственная ориентация стала неожиданностью. Вот он еще официально бойфренд Рико, а вот в больничной палате ночью судорожно дрочит симпатичному санитару. Как так вышло? — Ну, кроме Изуки… наверное, Такао, — принялся перечислять он. — Касамацу. Имаеши. Ханамия рассмеялся, уткнувшись лицом в колени. — Пиздец какой, кто-то может хотеть Имаеши! А Акаши? Раз уж ты пошел по разыгрывающим? — он фыркнул. — Нет, Акаши нет, — Киеши улыбался. — Он слишком, — он изобразил в воздухе фигуру, — маленький. И мне нравятся брюнеты. — Хорошо быть японцем, — Ханамия фыркнул. Потом вдруг резко повернулся к Киеши, проговорил с веселым изумлением в голосе: — Подожди-ка, Киеши! Но ты же кое-кого пропустил! Киеши рассмеялся. — Я рассчитывал, что ты не заметишь. Наступила тишина. Они сидели очень близко, и Киеши видел, что Ханамия смотрит на него, кривя рот в веселой и язвительной усмешке. Сейчас он был совершенно таким, как обычно, как в тот день, когда они встретились в коридоре спортивного комплекса — насмешливый, ядовитый, опасный. Киеши подумал, что ему это нравится. Не то чтобы он не испытал глубокого морального удовлетворения, доведя Ханамию до срыва на площадке. Но вот такой — уверенный в себе — Ханамия нравился ему больше всего. — Серьезно, Киеши? В ответ Киеши наклонился и поцеловал его. Ханамия замер, а Киеши стало вдруг лихо и весело. Он обнял Ханамию одной рукой за талию, вторую положил ему на затылок и прижался губами ко рту сильнее, толкнулся в чужие губы языком, настойчиво понукая разомкнуть их. Ханамия, на удивление, отмер и послушался — приоткрыл рот и даже как-то, гибко изогнувшись, прильнул к Киеши. От этого возбуждение, до того мерцавшее слабой искоркой заинтересованности, вдруг вспыхнуло с неистовой силой. Крепко прижав Ханамию к себе и не разрывая поцелуя, Киеши опрокинул его на маты. Ханамия застонал. Киеши жадно вылизывал его рот изнутри, проходясь языком по деснам и нёбу, гладил его по спине и ягодицам обеими руками, потом нетерпеливо расстегнул на нем брюки, сдернул их. Ханамия вцепился руками ему в плечи, когда Киеши, нырнув ладонью под резинку трусов, обхватил его член. И задвигал кулаком, второй рукой беспорядочно гладя его спину, тиская ягодицы, проезжаясь пальцами между ними. Ханамия кончил очень быстро, глухо вскрикивая ему в рот, и Киеши, разорвав поцелуй, вжался членом в его бедро. Очень хотелось перевернуть Ханамию и хотя бы просто потереться между ягодиц — о большем он и думать боялся, и так стояло до звона в ушах. Ханамия — взгляд у него был ясный, но какой-то бессмысленный, как будто он не до конца понял, что произошло — вдруг сунул руку ему между ног, сгреб член Киеши через брюки. Потом прошипел: — Штаны расстегни! Киеши расстегнул, едва не всхлипнув от облегчения. В трусы скользнула рука, неуверенно обхватила член. — Ни хрена себе… — пробормотал Ханамия, водя рукой по стволу вверх и вниз. — Вот так дубина. Неужто в твою тренершу влезала? — Нет… — простонал Киеши. — Мы этого… не делали. — Без проникновения, да? — шептал Ханамия так, словно не вполне понимал, что говорит. — А кому-нибудь… кому-нибудь засовывал? Парню? — Нет, — Киеши мотнул головой. — Еще нет. Ханамия рассмеялся — и вдруг всхлипнул, как-то жадно, голодно, и Киеши почувствовал, как упирается в его ногу полувставший член. — Что, ни разу не было секса с проникновением? Киеши продолжал толкаться ему в руку, губы Ханамии ласкали его ухо, член терся о бедро. — Было. Меня трахали… Ханамия застонал — протяжно, длинно, и Киеши сгреб его член и задвигал рукой в том же темпе. Они перекатились — теперь Ханамия лежал сверху, — и дрочили друг другу, терлись, целовались, беспорядочно сталкиваясь языками. — Я бы посмотрел… — шептал Ханамия. — Я бы… я бы сам… Они кончили одновременно, Киеши стонал в голос, вжимая в себя Ханамию, а тот прикусил его губу, выгибаясь в руках, как туго натянутая струна. И вырубились они одновременно, на тех же самых матах — Киеши еле успел прикрыть их обоих своей курткой. Незадолго до рассвета их разбудили крики. Отчаянные вопли, полные смертного ужаса, и еще звуки — стоны, хрипы, треск. Они лежали, вжимаясь друг в друга, и Киеши ненавидел себя, потому что надо было подняться, выйти, помочь — но ему было страшно, и он предпочитал думать, что все дело в том, что Ханамия слишком крепко оплел его запястье пальцами. Утро было серым и безрадостным. Из окна Киеши, проснувшийся раньше, видел серую бетонную дорожку и огромное кровавое пятно с каким-то месивом на ней. Пока он смотрел, снова пошел дождь — кровавое месиво под ним растворялось. Они попили воды и съели по батончику мюсли. Лицо Ханамии было таким же серым, как бетон, и только припухшие губы выдавали прошлую ночь. — Эти крики, — заговорил он наконец. — Ты слышал, что кричали? — Нет, — ответил Киеши. Лицо Ханамии вдруг как-то жалобно сморщилось. — Мне показалось, кричали «Хара, не надо»... И голос… — Ханамия, — похолодев от ужаса, перебил Киеши, — перестань. Тебе показалось. Ты просто беспокоишься за них, но наверняка они успели укрыться от дождя, и с ними… — Хара не стал бы прятаться от дождя, — прервал его Ханамия. — Хара любит дождь. Он с шумом втянул воздух и снова повалился на маты. — Ханамия, — сказал Киеши минут пять спустя, — нам надо выбираться отсюда. — Отлично, — отозвался Ханамия. — Даже если отринуть тот факт, что там то и дело льет ядовитый дождь, а еще бродят пожирающие людей — судя по ночным воплям — зомби, куда мы пойдем? — Ну, наверняка уже организованы какие-то убежища, — сказал Киеши осторожно. — Вряд ли ситуацию стабилизируют быстро, но что-то же… Ханамия сел, потер лицо руками. — Киеши, ты ведь понимаешь, что нам надо будет пересечь до черта открытого пространства, прежде чем мы доберемся хотя бы до ближайшей станции метро? На которой нас будут ждать либо запертые двери, либо полчища зомби? — Нет, — покачал головой Киеши, — нам надо добраться только до главного здания твоей школы. Там наверняка кто-то остался. Может быть, кто-то из преподавателей даже. Мобильной связи нет, но стационарная еще может работать. И если нас будут эвакуировать, то у нас больше шансов, если мы окажемся в главном здании, потому что про спортзал никто не вспомнит. Ханамия со свистом втянул воздух сквозь зубы. — Даже если мы успеем добежать до главного здания в перерывах между дождями, что ты собираешься делать, если на нас нападут? — Отбиваться, — пожал плечами Киеши. Ханамия посмотрел на него как на идиота. — Чем? Мячом?! — Ну, — Киеши огляделся, — ручкой от швабры? И вот тогда-то Ханамия и захохотал. *** До самой темноты они больше не обменялись ни словом. Спать легли, как и вчера, на матах, укрывшись курткой Киеши. Через полчаса, когда Киеши не спал, но пребывал в дурной дремоте, Ханамия вдруг заполз на него сверху, жарко задышал в губы. Киеши обхватил его руками, жадно лапая за задницу, потом начал раздевать. Ханамия ответил ему тем же. Голые, возбужденные, они возились на скользких матах, терлись друг о друга, потом Киеши не выдержал — подгреб Ханамию под себя, перевернул на живот. Член уперся в горячую поясницу, Ханамия под ним стонал и всхлипывал, притираясь всем телом. Киеши сполз ниже, обхватил член Ханамии пальцами, задвигал бедрами, начал дрочить, вылизывая плечи, шею, выступающий острый позвонок. Ханамия стонал протяжно, низко, каким-то удивительно не своим голосом, хриплым, звучным. Киеши кончил ему на задницу. Дрожащей рукой попытался стереть сперму, но только размазал ее еще больше. — Я дам тебе, — в голосе Ханамии звучало предвестие срыва. — Если мы выберемся отсюда, я дам тебе, слышишь! Киеши обхватил его руками, прижал к себе так сильно, как только мог, зарылся лицом в волосы. — Отличный стимул, — сказал он подрагивающим голосом. — Все будет хорошо, Ханамия. Кажется, Ханамия плакал, но Киеши не был уверен в этом. Он уткнулся лбом ему в затылок и крепко зажмурился и стиснул челюсти, чтобы не разрыдаться самому. *** Киеши проснулся от тычка под ребра, открыл глаза и увидел, что Ханамия сидит рядом с ним, голый и напряженный. — Киеши, — позвал он, — ты слышишь? За окном только-только начинало сереть небо. Дождя не было, но через мгновение Киеши действительно услышал какой-то шум — настойчивый, смутно знакомый гул. — Что это? — Ты слышишь?! — Ханамия подорвался на ноги и начал одеваться, потом пинком подпихнул к Киеши его одежду. — Это вертолет! Киеши вскочил и стремительно натянул на себя одежду, с трудом попадая пуговицами в петли. Ханамия спешно всовывал ноги в кроссовки. Потом подскочил к двери, отпер ее, вытащил швабру. — Подожди, — Киеши перехватил у него швабру, упер ее в пол, сильно ударил ногой, обламывая у основания. Ханамия рядом чуть не подпрыгивал от нетерпения. — Скорее! Скорее! Они вылетели наружу и сразу же увидели вертолет — он, держась очень низко, подлетал к главному зданию школы. — Эй! — заорал Ханамия и со всех ног кинулся туда, размахивая руками. — Эй! Мы здесь! Киеши помчался за ним. Краем глаза он успел различить несколько медленно бредущих по направлению к ним пошатывающихся фигур. Слишком неспешные, успел подумать Киеши, пытаясь догнать Ханамию, который несся с какой-то невероятной скоростью. Вертолет начал снижаться — кажется, их заметили. Из дверцы высунулся человек с громкоговорителем, но слов не было слышно — их относил ветер. Киеши почти нагнал Ханамию, когда тот вдруг замер, а потом обернулся на него. И вскинул голову, широко распахнув глаза. Губы его шевельнулись, и в их движении Киеши прочитал «дождь». Одним броском, как в баскетболе, он настиг Ханамию, сгреб его и навалился сверху, вынуждая присесть, сминая под собой, закрывая своим телом. Ханамия что-то выкрикнул прямо ему в ухо, но хоть барабанная перепонка и зазвенела от звука, слов Киеши не разобрал. Он зажмурился, и перед глазами всплыла яркая картинка — девочка из дисциплинарного комитета, бывшая подружка Ханамии, корчится под ударами ядовитого дождя. И сразу за этой картиной — выгибающийся под его руками Ханамия. Он не сразу понял, что боли нет, если не считать той, что причинял впившийся в бок локоть Ханамии. — Идиот, — всхлипывал Ханамия. — Дебил! Грохотал над головой вертолет. Лопасти его разгоняли воздух, и ветер разносил ядовитые капли в стороны. Перед глазами маячила веревочная лестница. — Отпусти меня, кретин, — выдохнул наконец Ханамия. — И лезь уже. — Ты первый, — ответил Киеши. Он все никак не мог вдохнуть нормально. — Прости. Никак не мог забыть твое обещание. — И как бы я дал тебе, если бы ты сдох? — раздраженно выплюнул Ханамия. Ухватился за перекладины и быстро полез наверх. Киеши последовал за ним; и уже когда он забрался в вертолет, и за ним захлопнули люк, и выдали им обоим по одеялу и термосу, Киеши услышал, как кто-то сказал: «Здесь больше нет живых». И вертолет, забирая все выше, полетел прочь.