Не кто попало

До раздевалки Ханамия дошел на подламывающихся ногах. Его крутило так, будто кто-то запихнул ему в нутро стиральную машинку. Запахи, свет, звуки — все было слишком ярким, слишком резким, слишком громким. Ему казалось, он ощущает даже чужие эмоции: ярость Ямазаки, злобу Хары, разочарование Фурухаши, усталость Сето, глухое раздражение команды. Тяжелое, альфачье, оно давило со всех сторон. Но пока они молчали. Громыхали дверцами шкафчиков, слишком резко двигались, слишком шумно дышали. У Ханамии кружилась голова и слабели колени. Воздуха будто бы становилось все меньше и меньше. В глазах мутилось. Первым не выдержал Хара. У него всегда было терпения меньше, чем у остальных. — Ты ничего не хочешь сказать? — прорычал он, шагнув к Ханамии вплотную и практически вжав его в дверцу шкафчика. От него несло жаром и потом, зрачки у него были огромные, он тяжело дышал, скалясь. Как животное, отстраненно подумал Ханамия. — Я не должен тебе ничего говорить, — произнес он холодно. — Ты облажался, — прошипел Хара. — Мы все это видели. Ты повел себя как… как сука! Сказать тебе, из-за кого? Или ты сам догадаешься? Ханамия подумал, что надо его ударить — но бить разгоряченного альфу было бы ошибкой. Ямазаки, Сето и Фурухаши подошли ближе, второй состав топтался за их спинами. Ханамия вдруг понял, что никто не будет его защищать. Они просто не смогут. Инстинкт вынудит их. — Держи себя в руках, — сказал он, глядя Харе прямо в глаза. Хара будто бы смутился под этим взглядом, даже качнулся назад — и в этот момент Ямазаки, оттеснив его плечом, навис над Ханамией и положил ладонь ему на горло. Простым и страшным жестом. Глаза у него были совершенно безумные. — С чего бы? — прохрипел он и всем телом толкнул Ханамию на шкафчики. — Ты же течешь. Короткая волна паники плеснула Ханамии в голову. Групповое изнасилование — вот что здесь сейчас будет. У него текло между ног, наверняка он вонял на всю раздевалку. Их даже не обвинят. У них нет над собой власти. По всем законам это даже не будет изнасилование — потому что он сам хочет, должен хотеть! Но он не хотел, вот в чем дело. Тело было готово, сочилось смазкой — но не хотело. Не этих людей. Не кого попало. — Я убью тебя, Ямазаки, — предупредил он как мог спокойно. В ответ Ямазаки прижался к нему еще плотнее. В груди его зарождался рык. За спинами у смыкавшейся вокруг Ханамии команды открылась дверь. — Прошу прощения, — проговорил знакомый голос. Ханамии показалось, будто возле самого его уха что-то разбилось. Тонкий звон заполнил голову, его затрясло, и он пополз вниз по дверце шкафчика, цепляясь волосами. Он больше не владел ни своим телом, ни своим рассудком. Хотелось сжаться в комочек и заскулить. Хотелось… Сквозь звон в ушах он слышал голоса — злые, громкие, переходящие в рычание. Глухой удар. Снова кто-то ругается. Кто-то увещевает. Еще голоса. Потом над ним склонились. — Ханамия? — позвал голос. — Ханамия? Он открыл глаза. Бокового зрения не было. Вокруг стояла тьма, и только в конце ее, будто на другой стороне узкого коридора, он видел Киеши. Растрепанного, с мокрыми от пота волосами. Ханамия жадно рассматривал его: смуглая кожа, широкая нижняя челюсть, четкий нос. Ноздри Киеши подрагивали. Глаза были темными. Внезапно до Ханамии со всей ясностью дошло, что Киеши — альфа. Он как-то не думал об этом, зачем бы? Скорее всего, Киеши должен был быть альфой — с его-то фактурой, но как только природа не шутит. Да это и не интересовало Ханамию. Во всяком случае, до сих пор. — Ханамия? — повторил Киеши со странной вопросительной интонацией в голосе. — Ты в порядке? Он стоял на коленях перед сползшим на пол Ханамией, склоняясь над ним. На нем все еще была форма, уже высохшая, но разящая потом так, что никаких других запахов Ханамия ощутить был попросту неспособен. Он всегда ненавидел запах чужого пота. Но этот… Ханамия сильно втянул носом воздух. Качнулся вперед, практически уткнувшись лицом Киеши в плечо. Он вдруг понял, что ему уже не плохо. Жуткое крутящее чувство в животе отпустило, голова больше не болела и казалась удивительно легкой. Ханамия поднял взгляд на Киеши, чтобы рассмотреть его лицо. Коснулся плеча, прошелся пальцами по груди. От Киеши не только потрясающе пахло — он и на ощупь был классный. Твердая мускулистая грудь, гладкая кожа. Ханамия оттянул ворот его майки, огладил ладонью ключицы. Киеши смотрел на него странным, будто оценивающим взглядом. Потом подхватил Ханамию под поясницу, притянул ближе, в свою очередь уткнулся носом в шею. Ханамия скорее ощутил, чем услышал низкий горловой рокот. Он облизнулся и запрокинул шею, и почувствовал, как коснулись кадыка сухие губы. — Ханамия… — он не столько услышал свое имя, сколько различил его по движению рта. Воздух в раздевалке нагревался, наливался запахом, и в нем, казалось Ханамии, вспыхивали золотые искры. Тягучее томление потекло от поясницы вверх и вниз, и Ханамия будто заново ощутил, как мокро у него в заднице. Смазка уже текла по внутренней стороне бедер. — Киеши… — позвал он. В ответ Киеши запустил руки под его майку. Его ладони казались раскаленными, и Ханамия застонал — от удовольствия и нетерпения одновременно. — Сейчас, — отозвался Киеши. Он дышал так, будто матч закончился только что. Что “сейчас”, Ханамия не знал и не был уверен, что Киеши сам знает . В голове царила удивительная легкость: он, кажется, вовсе перестал в этот момент думать, анализировать, планировать. Он фиксировал мгновения: мокрая от пота челка Киеши, его почерневшие глаза и пересохшие губы; его руки, что стаскивали с Ханамии шорты: он делал это ужасно, неоправданно медленно, а может, это время растянулось, Ханамия не был уверен. Сквозь тягучий, пронизанный светом и запахом воздух Киеши наклонился к нему, и Ханамии вдруг показалось, что все это ему снится. Опомнившись, он дернулся вверх, вцепился Киеши в плечи, запустив ногти ему в кожу. Киеши, охнув, ошалело глянул на него. — Ханамия, — проговорил он, будто просыпаясь. — Что?.. В ответ Ханамия дернул его майку через голову, а когда Киеши выпутался из нее, швырнул через всю раздевалку к двери. Больше он никак не мог выразить свою злость. Изо всех людей на земле ему не хотелось подставить задницу никому, кроме Киеши Теппея. Лучше бы он со всей своей командой перетрахался! Это просто течка, сказал он себе. Это просто долбаная течка, она закончится, и все снова станет по-прежнему, и он прикончит этого идиота. Наверное, Киеши думал о чем-то таком же — если вообще думал. Несколько мгновений он смотрел на Ханамию — сощурившись, будто в прицел глядел, пока Ханамия, теряя терпение, водил ладонями по его плечам, бокам, груди. И рад был бы не трогать, но не мог. У Киеши было невероятно красивое тело, Ханамию тянуло к нему будто магнитом. Потом Киеши коротко кивнул и резко вздернул майку Ханамии вверх, содрав ее через голову. А потом сгреб Ханамию в охапку, прижал к себе и поцеловал. Ханамия застонал в голос. Киеши будто трахал его рот языком, сильно, грубо, не спрашивая согласия. Он почти затащил Ханамию к себе на колени, их члены терлись друг от друга, и от каждого касания Ханамию пробивало крупной дрожью. — Так сладко пахнешь… — пробормотал Киеши, отрываясь от его губ. Провел языком по ключицам, слегка прикусил кожу на шее. Ханамия прижался плотнее, пропуская член между ягодиц, притираясь к Киеши как безумный; его снедало нетерпение, ему хотелось сесть сверху, впустить этот член в себя, ему казалось, что задница горит. Но Киеши вцепился железной хваткой ему в бедра, не давая двинуться, мял ягодицы твердыми пальцами и только терся членом, будто решил помучить, будто решил свести Ханамию с ума. Да так ведь и есть, понял Ханамия, заглянув в шальные, когда-то бывшие светло-карими, а теперь черные глаза. Киеши над ним издевался. — Ты будешь меня трахать или нет? — прошипел Ханамия сквозь зубы. Киеши улыбнулся — широко, криво, вздернув правый угол рта, и Ханамия, похолодев от острого и сладкого ужаса, узнал в этой усмешке свою собственную. Губы Киеши коснулись его уха: — Попроси… Ханамия рыкнул. Киеши рассмеялся и сгреб оба его запястья одной своей ладонью, заведя руки Ханамии за спину. Второй рукой он обхватил его за талию, плотно прижимая к себе. Он двигал бедрами, толкаясь вверх, член его то упирался Ханамии в дырку, сладко намекая на вторжение, то проскальзывал между ягодиц, и Ханамию каждый раз встряхивало, как от разряда тока. — Попроси, Ханамия. В ответ Ханамия попытался укусить его за губу, но Киеши дернул головой, отстраняясь. В глазах его плясали искры. — Я сейчас уйду. — Ты не сможешь, — прохрипел Ханамия. — Хочешь проверить? Ханамия заскулил и уронил голову ему на плечо. Возбуждение разрывало его изнутри. Никогда в жизни он не испытывал ничего подобного. Каждая клеточка тела будто горела. Он чувствовал, как течет из него смазка — не мажет, не сочится, а именно течет, и он был не в силах больше сдерживаться, ему в задницу упирался член альфы, член Киеши Теппея — да плевать бы на это! — и все, что от него требовалось — это попросить. Сдохнуть от неудовлетворенного желания или сдохнуть от унижения — какой интересный выбор… Киеши резко выдохнул над ухом и с силой стиснул Ханамию в объятиях. — Ты прав, — голос его срывался, — я не смогу. В следующее мгновение мир перед глазами Ханамии кувыркнулся — Киеши одним сильным, плавным движением уронил его на спину. И тут же перевернул на живот. Ханамия почувствовал под коленями твердый пол. В голове мелькнула мысль, что это будет больно и неудобно — а секунду спустя он ощутил, как упирается в задницу член. Он глубоко вдохнул — и застонал на выдохе, длинно, протяжно, потому что Киеши плавно вошел в него на всю длину. Ханамия всхлипнул и уперся лбом в сложенные руки. Задница пульсировала. Киеши почти не двигался — толкался мелко-мелко, его руки лежали у Ханамии на бедрах и дрожали. Очень хотелось посмотреть на его лицо, и Ханамия кое-как обернулся. Киеши скалился и глубоко дышал, глаза его были прикрыты, на лбу и над верхней губой поблескивал пот. Как раз когда Ханамия посмотрел на него, Киеши открыл глаза. Губы его шевельнулись. — Видел бы ты себя… — услышал Ханамия его шепот. Пришлось зажмуриться, потому что Ханамии вдруг показалось, что он видит это глазами Киеши — собственную выставленную задницу, прогиб поясницы, спину… А еще потому, что и сам Киеши выглядел восхитительно: широкая грудь поднималась и опускалась, сокращались мышцы живота, бицепсы вздувались на руках. — Ты тоже… — выдохнул он, — хорош… В ответ на это Киеши наконец начал двигаться. Сначала — просто раскачиваться, толкаясь неспешно и неглубоко, вынуждая Ханамию двигаться в одном ритме с ним. Хотелось быстрее. Хотелось быть оттраханным, сильно и грубо, хотелось унять чудовищный огонь во всем теле, и Ханамия не знал другого средства, кроме Киеши. Он попытался двигаться навстречу, задать свой темп, но Киеши продолжал придерживать его за бедра. — Быстрее же, ну! — прошипел Ханамия сквозь зубы и тут же подумал, что сейчас, наверное, Киеши еще замедлится — просто из вредности, он же хотел, чтобы Ханамия просил, а не приказывал. Но Киеши послушался — а может, и сам не мог больше терпеть. Его движения ускорились, толчки стали глубже. Не вполне осознавая собственные действия, Ханамия шире расставил колени и сильнее прогнулся, подставляясь — и теперь Киеши въезжал ровно туда, куда было нужно, и Ханамии казалось, что каждый толчок высекает из него искры. Перед глазами мутилось, во рту было сухо, в ушах звенели стоны, звучные шлепки тел и громкое, сочное хлюпанье смазки. Воздух, казалось, раскалился до такой степени, что обжигал легкие. Толчки Киеши становились все быстрее, сильнее, беспорядочнее. Он уже не стонал и не задыхался — взрыкивал на каждое движение. Ханамия из последних сил опирался на локти, чтобы не проезжаться с каждым его толчком по скользкому деревянному полу, но сил у него почти не осталось, и где-то в остатках разума билась мысль, что сейчас он просто обмякнет, распластается по полу и въедет головой в шкафчик — и ему было плевать на это. Член Киеши будто увеличивался в нем, Ханамию распирало, это было почти больно и так ослепительно хорошо, что в конце концов он не выдержал и начал вскрикивать. Ему было все равно, что не заперта дверь, что там, в коридоре, возможно, толпится вся его команда — сейчас ничто не имело значения, кроме всепоглощающего удовольствия. Мгновением спустя огромная ладонь легла ему на рот. Всхлипнув, Ханамия втянул в рот указательный и средний пальцы, обхватил губами, прикусил. Киеши застонал, низко, возбуждающе, изумленно, стиснул второй рукой бедро Ханамии, практически надевая его на себя. Ханамию прошило от макушки и до пяток горячей судорогой. Он глухо взвыл, прикусив пальцы Киеши, сжимая кулаки, сжимаясь сам. На мгновение задницу растянуло так, что ему стало по-настоящему больно, но уже в следующую секунду боль отпустила, и Ханамию накрыло ослепительным, вышибающим мозги оргазмом. Сквозь пелену полубессознательности он ощутил несколько последних толчков Киеши, а потом ему показалось, что изнутри его заливает жидким огнем. В следующее мгновение на загривке сомкнулись клыки. Ханамия не успел выйти из первого витка оргазма, когда его догнало вторым. Словно со стороны он услышал свой собственный почти рыдающий вскрик. Киеши втискивал его в себя и сжимал челюсти, и Ханамия бился между острой болью и ярким наслаждением, не в состоянии отличить одно от другого. На короткое мгновение его накрыло темнотой. Потом медленно, постепенно к нему начали возвращаться ощущения. Нагревшийся деревянный пол. Тяжесть навалившегося сверху Киеши. Распирающее ощущение в заднице и потихоньку сходящая на нет боль в загривке. — Ты меня пометил, — проговорил Ханамия, еле ворочая языком. — И повязал, — пробормотал Киеши в ответ. — Прости, я не собирался… я не знал, как оно бывает. — Если забеременею, я тебя убью, — спокойно предупредил Ханамия. — Хотя нет. Я отдам тебе ребенка, и ты будешь с ним возиться. Точно. — Договорились, — прошептал Киеши. А потом поцеловал Ханамию в шею, в место метки. Нужно было сказать ему, чтобы не лез с нежностями — но по дурацкой шутке природы именно этого Ханамии и хотелось. — Куда ты дел мою команду? Он почувствовал движение — Киеши пожал плечами. — Они ушли. Ханамия хмыкнул — против воли воображение подкинуло ему картинку кровавой бойни, которая состоялась бы, если бы его команда не ушла. Он не был уверен, на кого бы поставил. Тут его посетила новая мысль, он даже попытался обернуться, но понял, что придется приложить слишком много усилий. — А что ты вообще забыл в нашей раздевалке? После короткого молчания, в котором Ханамия ясно различил смущение, Киеши ответил: — Я хотел извиниться. Вот это уже стоило того, чтобы обернуться. Судя по лицу, Киеши действительно чего-то такого хотел — уж больно у него была смущенная морда. — Я тебя разозлил после игры… немножко нарочно. И хотел извиниться, — он глубоко вздохнул. — Хотя на самом деле это был просто предлог. Я хотел поговорить с тобой. Нет, не так, — перебил он сам себя. — Мне хотелось пойти за тобой. Я почувствовал твой запах. У меня еще никогда не было гона, Ханамия, — он чуть улыбнулся. Снова наступило молчание. Ханамии было что ответить на это — например, что у него никогда раньше не было течки, — но ему вдруг стало страшно от того, что это могло означать. — Что мы будем делать дальше? — спросил Киеши наконец. — Поженимся и нарожаем детей. — Серьезно? Ханамия вздохнул. — Нет, конечно, идиот. Мы… Он смолк, потому что сообразил, что не знает ответа. Киеши дышал ему в затылок — ровно, размеренно и при этом как-то выжидающе. — Мы подождем, пока спадет узел, встанем, оденемся и пойдем домой. — К кому? — немедленно спросил Киеши, и Ханамия на мгновение задохнулся. Он не планировал этого… но течка… она не пройдет от одного раза… Он не успел додумать. Киеши обнял его, облапил, будто бы закрыл собой со всех сторон, и прошептал в ухо: — Я живу недалеко. Пойдем ко мне? Я долгую дорогу сейчас не потяну. — Нога? — догадался Ханамия. Киеши угукнул ему в ухо. Ну да, подумал Ханамия, сначала матч, потом — трах на твердом полу. Еще он подумал, что прежде чем пойти, нужно будет обработать колено Киеши мазью и перевязать. Потому что Киеши и его ноги ему еще понадобятся. — А ты знаешь, — тихо проговорил вдруг Киеши ему в ухо, — твой первый ответ мне тоже очень по душе.