Спелая вишня

Мир искажается. Слова Ванитаса эхом разносятся над танцевальным залом, но смысл их ускользает от Ноя, растворяется в нарастающем гуле возбуждённых шепотков. Одни боятся, и страх их можно почуять на расстоянии вытянутой руки. Другие — смеются и вопреки приличиям тычут пальцами в странного чудака, привнёсшего разнообразие в их скучный светский вечер. Третьи растеряны и не знают, как реагировать. Но взгляды всех без исключения сейчас устремлены вверх — на Ванитаса, в чьём взгляде плещется чистейшее безумие, и не слова его будоражат умы вампиров, но эмоции, скрытые за ними. Мир искажается вслед за Ванитасом, искажённым в своей боли, в своей жажде во что бы то ни стало сделать всё по своему, доказать одному ему известную истину. А может, то искажается сам Ной, неспособный до конца осознать происходящее, и это его восприятие зарастает паутиной трещин. Остаток вечера сливается в череду мелькающих масок, в громкий смех, в прикосновение тёплых женских рук. Доми — милая Доми — уводит их прочь, их обоих, и сквозь шум чужих голосов Ной слышит, как она, злясь, ругается, но не на него, а на Ванитаса. Слова из её уст вырываются не самые лестные, порой даже грубые, и Ною бы осадить её, ведь не должно девушке из высшего общества так себя вести, но мысленно он соглашается с каждым словом и не находит в себе сил возразить. Лишь сверлит взглядом неестественно прямую спину Ванитаса и чувствует, как разрастается в груди болезненный ком. «Это жалость», — думает Ной, садясь в экипаж вслед за Доми и Ванитасом. В последний раз оглядывается он на особняк, в котором продолжается бал: из верхних окон по-прежнему льётся на улицы музыка и слышится звонкий дамский смех. — Вот видишь, — Ванитас теснится сбоку, устремляя свой взгляд туда же, на залитые светом окна. — Всем плевать. До тех пор, пока я и моя книга – просто слова, всем абсолютно плевать. Он выглядит довольным, но ухмылка выходит кривой, неестественной — совсем не такой, как та, к которой Ной успел привыкнуть. Может быть, сегодня что-то надломилось не только в нём. Ванитас скрывается в экипаже, напоследок тронув Ноя за плечо. Тронув той самой рукой, что хранит на себе уродливую метку. Ком в груди уже не растёт, пульсирует, ломая рёбра изнутри, и Ной отчётливо понимает: нет, это не жалость. Это что-то другое. Они возвращаются домой уже под утро. Ной прощается с Доми и долго убеждает её, что с Ванитасом опасность ему не грозит, тогда как сам виновник торжества успешно скрывается в своей комнате прежде, чем на его голову посыплются неудобные вопросы. Его можно понять, — так решает Ной для себя и не беспокоит Ванитаса, бесцельно слоняясь по комнате на протяжении нескольких часов. Он даже пытается вздремнуть хоть немного, но в конце-концов оставляет и эту затею. Слова Ванитаса, прежде спутанные и слишком сложные для восприятия, постепенно складываются в замысловатую, даже пугающую картинку, и Ной чувствует, что пора проветрить голову, иначе он попросту сойдёт с ума, пытаясь всё это переварить. Ной поднимается на крышу, совсем позабыв, что с недавних пор это тайное место принадлежит не только ему. Поднимается — и замирает в нерешительности, опуская взгляд. Для Ванитаса у него нет подходящих слов, а вот вопросов – целый список, но вряд ли тот захочет на них отвечать. Ванитас, кажется, понимает его неловкость и, насмешливо щурясь, приглашающе похлопывает ладонью по черепице подле себя, мол, не бойся, я не кусаюсь. Ной поспорил бы с этим, но уйти – значит, выставить себя полным дураком, и он подходит ближе, медлит и всё же садится рядом, подгребая под себя полы расстёгнутого плаща. — Прекрасное утро, не правда ли? — небрежно замечает Ванитас. Взгляд его устремлён поверх угловатых городских крыш, а от нарочито светского тона даже у Ноя сводит скулы. Этот Ванитас ему незнаком и совсем ему не нравится. Но Ной сам виноват, что так долго тянул с разговором, и не ему теперь жаловаться на то странное отчуждение, что пролегло между ними после бала. Они ведь и друзьями-то никогда не были: так, удобными партнёрами. — Утро как утро, — осторожно отвечает Ной. Он ищет в Ванитасе признаки той отчаянной ненависти, что клубилась ещё совсем недавно в его взгляде, ищет даже самые крошечные намёки на тень презрения к себе в том числе, но находит лишь умиротворённость. Показную ли, сложно сказать. Ной плохо понимает людей, да и вампиров, честно говоря, не лучше. Но он хочет понять — пожалуй, впервые за долгое время, — и это снедает его изнутри. Хочет — и не знает, с чего начать. Ванитас умный, он начинает первым. — У тебя ведь есть вопросы, — он не спрашивает, он утверждает и снова оказывается на шаг впереди, и от его хитроватой ухмылки у Ноя мурашки по коже. Ной медлит, в раздумьях кусая губы. Поднимается ветер, путается в волосах Ванитаса, наспех собранных в неаккуратный хвост, дёргает воротник плаща, и Ной запахивает полы, сетуя, что поленился одеться, как следует. Он в Париже уже неделю, а до сих пор живёт на чемоданах, тогда как Ванитас, кажется, способен чувствовать себя как дома абсолютно везде. — Это правда? — наконец, спрашивает Ной о самом главном, и от собственной смелости становится страшно – самую чуточку. И снова встаёт перед глазами совсем другой Ванитас, тот, что насквозь пропитан болью и жаждой отмщения. Не хотелось бы встретиться с ним снова, но не потому, что мерзко или жутко, а потому, что Ной не знает, как с ним говорить. Ванитас молчит долго. Так долго, что, кажется, зря они вообще затеяли весь этот разговор. А потом вдруг смеётся негромко, закидывая руки за голову, и склоняется к Ною так близко, что щеки его касаются спутанные чёрные пряди. — Убедись сам. Ной не сразу понимает, о чём он. Не сразу осознаёт, что цепляется взглядом за острые ключицы в расстёгнутом вороте рубашки, за проступающий под кожей острый кадык. В горле мгновенно пересыхает, Ной сглатывает и спешно отводит взгляд, зажимая ладонью рот. — Ну что же ты? — всё ещё смеётся над ним Ванитас. Ной чувствует рядом движение, чувствует, как прижимается к его плечу чужое плечо, но не может заставить себя отстраниться, встать и уйти, а голос Ванитаса проникает в него подобно яду, заражая изнутри чем-то странным, необъяснимым. Чем-то, от чего у Ноя нет лекарства. — Чего ты боишься? Или тебе претит второсортное блюдо? «Второсортное блюдо»? О чём он вообще? Ной качает головой, не в силах сказать ни слова, потому что вечно голодное, жаждущее тёплой крови существо в нём уже проснулось и желает получить то, что ему причитается. И это странно, потому что самоконтроль — первое, чему учат молодых вампиров, и то, с чем у Ноя не было проблем никогда. — Забудь, — вздыхает Ванитас с притворным разочарованием. А может, это просто ещё одна маска, ведь даже Ной порой затрудняется сказать, какова доля правды в очередной шутке. Над Ноем нависает тень — то Ванитас поднимается на ноги и отряхивает брюки от пыли. Слышатся его удаляющиеся шаги, где-то позади хлопает дверь, ведущая вниз, в дом, но Ной ещё долго сидит на крыше, успокаивая своего внутреннего зверя и пытаясь понять, в какой же момент и что именно пошло не так. Той же ночью Ной никак не может уснуть. Стоит ему закрыть глаза, и в поглощающей комнату тьме парад Шарлатана продолжает своё величественное шествие по залитому светом хрустальных люстр танцевальному залу. Среди пышно разодетых дам и их кавалеров мелькают обряженные в яркие костюмы трюкачи, хохочут в голос, трубят и бьют в барабаны, и некогда прекрасная бальная музыка превращается в сосредоточие безумия. От буйства красок рябит в глазах, от громкой музыки и надрывного ритма барабанов звенит в ушах, и Ной сдаётся. Садится в постели, устало трёт лицо и невольно улыбается, когда слышит в ворохе одеяла тихое недовольное урчание. И громко шипит, когда кошачьи когти чувствительно проходятся по ноге. — Между прочим, это моя постель, — ворчливо дуется Ной, выпутываясь из одеяла и потирая набухающие царапины. Мурр невнятно мурлычет из складок одеяла, и те приходят в движение, когда он начинает возиться на месте, устраиваясь поудобнее. Снаружи мелькает пушистый хвост, нервно дёргается из стороны в сторону и вновь скрывается из виду. — С чего ты взял? — возмущается Ной и лезет под одеяло, вздёргивая вверх его край. Мурр шипит и сверкает из полумрака разноцветными глазами, отползая вглубь своего убежища. Обычно он немного общительнее, но сегодня, должно быть, ему передаётся беспокойство Ноя. — Я не буду этого делать, — упрямится Ной и, получив в ответ лапой по носу, вылезает из-под одеяла с растрёпанными волосами. — Ты невозможен. Никогда меня не слушаешь! На сей раз Ной ответа не удостаивается. Мурр затихает где-то там, под одеялом, безжалостно оставляя его наедине с безрадостными мыслями, и Ной в который раз задаётся вопросом, кто же в их дуэте кому хозяин. Он ещё долго не решается покинуть комнату, бродя по ней неприкаянной тенью, вспоминая слова Ванитаса и составляя бесконечные нелепые списки «за» и «против». Не правда пугает его, а вероятность того, что она может обернуться ложью. И в конце-концов Ной понимает, что Ванитас был прав: всё, что ему нужно, — проверить лично, какие его слова истинны. Когда Ной стучит в соседнюю дверь, Ванитас открывает почти сразу. Выглядит он так же небрежно, как и утром, разве что встречает его в накинутом поверх рубашки плаще, и это странно, ведь на улице уже глубокая ночь. — Ты куда-то собрался? — настораживается Ной. — Напротив, уже вернулся, — улыбается Ванитас в ответ и сторонится, пропуская его вглубь комнаты. Его спальня ничем не отличается от спальни Ноя, разве что сейчас её заливает тусклый свет зажжённой свечи, а постель аккуратно заправлена — так, словно Ванитас не прикасался к ней с самого утра. Ной делает несколько шагов вперёд и неуверенно останавливается посреди комнаты, оглядываясь на Ванитаса. — Садись, — Ванитас кивает в сторону постели и закрывает дверь, с тихим щелчком поворачивая ключ в замочной скважине. Звук получается неестественно громким в окружающей тишине, и на короткое мгновение Ной чувствует себя загнанной в угол жертвой. Совершенно нелепо, ведь он сильнее Ванитаса и справится с ним без труда, но у того, кажется, какой-то странный талант ставить всех вокруг в неловкое положение. Вот как сейчас. Ной беспомощно осматривается в поисках стула, но кроме кровати здесь действительно сидеть не на чем. Он мнётся и всё же присаживается на самый край кровати, разом теряя обретённую было уверенность. Ванитас подходит к столу и небрежно прислоняется к нему, выжидающе скрещивая руки на груди: — Знаешь, посреди ночи ко мне захаживают разве что милые девушки в поисках любви. Поэтому я несколько растерян, — он смеётся, но без издёвки, со странным теплом во взгляде, и Ною становится не по себе. — Что же привело в такое время тебя? — Я пришёл поговорить, — честно отвечает Ной. Он пытается привести мысли в порядок, но в присутствии Ванитаса некогда чёткий план действий неожиданно теряет былую привлекательность, и всё идёт прахом. — Поговорить? — Ванитас насмешливо изгибает бровь и чуть подаётся вперёд, опираясь ладонями о край стола. — Мне казалось, мы отлично поговорили утром, Ной. Если, конечно, у тебя не появилась новая тема для разговора. Ной чувствует лёгкий укол раздражения. С Ванитасом всегда так: едва он начинает вызывать хоть каплю симпатии, как тут же делает нечто, способное вывести из себя окружающих, и от сострадания к нему не остаётся ни капли. Но сегодня у Ноя есть цель, и ему хватит терпения выдержать каждую из издёвок Ванитаса ради ответов. Должно хватить. — Я хочу узнать правду, — говорит он тихо. Медлит и продолжает чуть громче, уже с былой уверенностью: — Я готов узнать правду. Ванитас долго молчит в ответ. Только смотрит внимательно, с едва заметным прищуром, будто приценивается, что проверяет для себя. — О, — только и выговаривает он спустя долгие минуты тишины и растягивает губы в ухмылке столь дерзкой, что Ной невольно сглатывает и отодвигается назад, подальше от края кровати. И задерживает дыхание, когда Ванитас ловит зубами край перчатки и стягивает её прочь одним плавным движением головы. Ткань скользит вверх по руке, постепенно обнажая кривую паутину шрама у самого запястья, и не покидает чувство, что вместе с этим ненавистным шрамом Ванитас обнажает всего себя – перед Ноем, тем, кому доверять должен меньше всего. Перчатка падает на пол и тонет в полумраке, но взгляд Ноя намертво прикован к оставленной вампиром голубой луны метке принадлежности — уродливой сети, в которую Ванитас пойман на веки-вечные. И вновь внутри просыпается нечто чужеродное, болезненно давящее в груди. Ной облизывает сухие губы и гонит нелепую догадку прочь: сейчас он не в силах разбираться ещё и с этим. — Надеюсь, Доминик не будет ревновать? — как бы невзначай интересуется Ванитас, развязывая второй рукой плащ и позволяя ему соскользнуть с плеч на край стола. Ной не ведётся на его напускное безразличие, ведь во взгляде Ванитаса дремлет тот же зверь, что пожирает сейчас его самого. — Не хотелось бы в следующий раз оказаться на разделочном столе. Ной и рад бы ответить, но не в силах сосредоточиться на словах: взглядом он провожает каждое движение, каждый взмах ткани, каждый шаг навстречу. Он не понимает, с чего бы Доми вдруг ревновать, но решает списать это на странные шуточки Ванитаса и уточнить позже, что именно он имел в виду. А сейчас существо внутри него голодно и хочет лишь одного – узнать, каков Ванитас на вкус, прочитать в его крови самые потаённые воспоминания и лишить его той таинственности, что до сих пор витала вокруг его образа. Узнать о Ванитасе то, о чём никогда не узнает никто другой. Кажется, Ванитас понимает его без слов. Он вновь смеётся чему-то — он вообще часто смеётся, даже без поводов, — и, приблизившись, бесцеремонно садится сверху, боком к Ною, цепляясь за край постели для равновесия. — Говорил ведь, просто «удобная девушка» и ничего больше, — бормочет он сквозь смех и подносит к губам Ноя правую руку. — Что с ней станет, когда она перестанет быть такой… особенной? Глупышка. Ной ловит его за запястье, чуть поворачивает и припадает губами к следу чужого укуса, без лишней осторожности прокусывая чуть огрубевшую в этом месте кожу. Ванитас морщится и тихо выдыхает, прикрывая глаза, доверяясь ему целиком и полностью, и его кровь на вкус — спелая горькая вишня. Столь же горькая, как и правда, которую Ной так жаждал узнать.