Попался

Ванитас приходит к Ною как к себе домой. Распахивает дверь чуть ли не настежь и, едва переступив порог маленькой комнаты, тянет с шеи свой пышный бант, подцепляя одну из лент за самый край. Атласная ткань скользит с тихим шорохом, в лунном свете переливаясь причудливым сине-чёрным, и извивающейся змейкой падает на пол у ног Ванитаса. А тот будто и не замечает потери. Он проходит вперёд и небрежно, но звонко пнув низким каблуком дверь, тянется к завязкам плаща, в полумраке путаясь в туго затянувшемся узле. Недовольно ворчит что-то себе под нос, смешно хмуря брови, и останавливается посреди комнаты, сосредотачиваясь на непослушных завязках. Перчатки, наверное, жутко мешаются — в них пальцы и вполовину не столь ловкие, как обычно, — но Ванитас упрямый и не сдаётся так просто. Когда ему наконец удаётся подцепить в узле отдельный шнур, он разве что не расплывается в довольной ухмылке и с оставшейся частью работы справляется куда быстрее, спешно выпутываясь из рукавов. Плащ падает на деревянную спинку стула, поверх кремового пальто, и хрупкая тишина комнаты вновь наполняется шагами. Всё, о чём Ной может думать в этот момент, — Ванитас не запер дверь. Всё, что Ной чувствует сейчас, привалившись спиной к изголовью кровати и выжидая, наблюдая из тени спального угла, — голодное предвкушение. Ванитас — как медленно действующий яд. Под его взглядами, острыми, словно лезвия цирюльника, Ной из охотника превращается в жертву. Под его прикосновениями, обманчиво ласковыми и невыносимо горячими, Ной задыхается и теряет голову. Под его словами, бесстыдными и обнажающе честными, Ной забывает себя и саму свою суть. Ванитас — медленно действующий яд, но яд этот Ной пьёт добровольно, и это — самый изощрённый способ самоубийства, какой только можно было придумать. Потому что Ной не знает, что в Ванитасе настоящее. Он весь соткан из фальшивых улыбок и красивых слов, из нелепых острот и многочисленных тайн. И только тепло его кожи и вкус его крови — то, чему Ной может верить беспрекословно, позволяя себе ненадолго забыть и о таинственных Мемуарах, и о Вампире голубой луны, и о том, что Ванитас со всей его фальшью, со всей его правдой, ему, Ною, не принадлежит. — Так ты всё-таки ждал меня, — насмешливо тянет Ванитас, замирая у самой кровати, и, помедлив, подцепляет верхнюю пуговицу рубашки, выдёргивая её из петли. Он чуть наклоняет голову, обнажая едва прикрытую расстёгнутым воротником шею, и Ной невольно прикипает к ней взглядом. Где-то там, у самого изгиба плеча и в тени белоснежной ткани, ещё можно различить не заживший до конца след от клыков, и это пьянит похлеще самой редкой и сладкой на вкус крови. Ной вздыхает еле слышно, от вида медленно расправляющегося с пуговицами Ванитаса у него безнадёжно перехватывает дыхание, и сложно сказать, что сильнее — голод или желание. Это непривычно — до сих пор — и пугает. Словно в присутствии Ванитаса Ной превращается в сплошные инстинкты и безотчётно следует им каждую ночь, до самого утра, вжимая в кровать извивающееся горячее тело и ловя губами отзвуки смеха. — Ванитас, — беспомощно зовёт Ной, и уверенность, что при солнечном свете не покидает его ни на миг, здесь, в полумраке крошечного мирка на двоих, стремительно тает, и власть переходит в руки того, кому не нужна и даром. Но Ванитас принимает её — благосклонно, со свойственной ему насмешливой манерой, и возвращает по крупицам, медленно, будто бы неохотно подчиняясь в ответ. — Тихо, — требует он, и Ной послушно умолкает, цепляясь пальцами за простынь, сдерживая затапливающую сознание жажду. Ванитас расстёгивает последнюю пуговицу и тянется вперёд, вдавливая в кровать колено, тянется к Ною, и тот, затаив дыхание, ждёт первого прикосновения — того, после которого будет позволено абсолютно всё. Но Ванитас останавливается, раздражённо ворчит и, перевернувшись, садится на край постели, торопливо, даже несколько дёргано стаскивая с себя сапоги. Он злится, что не подумал об этом сразу и испортил момент, а Ною — смешно, и внутреннее беспокойство уступает место расслабленности. Потому что сейчас в своей суетливости и неловкости Ванитас — настоящий, и этого достаточно. Ной больше не ждёт разрешения. Подкрадывается сзади, продавливая руками матрас, обхватывает Ванитаса за плечи и грудь и тянет назад, к себе, затаскивая на кровать. Тот забавно шипит и дёргается, путаясь ногами в складках скомканного в изножье одеяла, и недовольно сдувает с глаз длинную чёлку — неудачно, потому что уже через секунду непослушная прядь падает на прежнее место. — Ненавижу, когда ты так делаешь, — сообщает Ванитас и, обернувшись через плечо, недовольно тянет Ноя за щёку. — Как ребёнок, честное слово. Ни капли терпения, — он разжимает пальцы, и кожа в том месте, где они её касались, горит огнём. Щипается Ванитас больно. — Хватит, — только и говорит Ной в ответ, и голос его не слушается — хрипит и срывается. Он тянет Ванитаса чуть в сторону и, развернув, опрокидывает на постель, нависая сверху, а тот вновь смеётся — всегда смеётся, гад, и ведь непонятно, над чем, а то вдруг нужно обидеться? — и зарывается одной рукой в густые светлые пряди, притягивая ближе. Но не целует, нет, а лишь отворачивается, подставляя Ною беззащитно обнажённое горло, и не издаёт ни звука, когда острые клыки мягко вспарывают кожу. Лишь дышит часто, и за спутанной чёлкой не видно взгляда, не понять, о чём он думает. На язык попадают первые тёплые капли, и на несколько долгих минут Ной забывает обо всём. Он пьёт медленно, растягивая трапезу и помня о том, что может забрать лишь небольшое количество крови, если хочет не только еду, но и Ванитаса. Несколько капель попадают мимо рта и стекают вниз по шее, окрашивая алым воротник рубашки. Завтра с Ноя стрясут деньги на новую, ведь Ванитас сейчас на мели, а парадно-выходной костюм у него лишь один. Ною не жаль денег и рубашек тоже не жаль. Он аккуратно отстраняется, зализывает свежие раны от клыков и проходится языком по оставшемуся на коже кровавому следу. Ванитас вздрагивает всем телом и подаётся навстречу ласке, с его губ срывается короткий выдох. И это становится началом конца. Ной принимает очередную дозу яда, не задумываясь, с покорностью, свойственной лишь священнослужителям перед ликом их бога. Ной готов умереть за возможность пить этот яд вновь и вновь, и Ванитас знает это. Не может не знать. Он отталкивает Ноя, — не грубо, но настойчиво, — садится, чтобы стянуть с себя рубашку, и ловит его за шею, втягивая в глубокий, абсолютно не нежный поцелуй, безжалостно кусая губы. А потом падает обратно на постель и под голодным, жаждущим взглядом Ноя неторопливо расстёгивает брюки, не отводя встречного поплывшего взгляда. Расстёгивает — и переворачивается на живот, не подставляясь, но предлагая себя в своей пожизненной дразнящей манере. И даже так Ванитас — главный, и всё происходит именно так только потому, что этого желает он. Думать больше не получается. Ной наваливается сверху, пробираясь ладонями за пояс расстёгнутых брюк и гладит внутреннюю сторону бёдер, впиваясь зубами в обнажённое плечо. Ванитас шипит и прогибается в спине, комкает в руках простынь и угол подушки, трётся лбом о постель, шумно выдыхая. Ной окидывает его жадным взглядом и давится воздухом — угольно-чёрные перчатки Ванитаса немного сползли, и там, где совсем недавно они впивались в кожу, проступает отчётливый след от ткани. Ной пробует его на вкус, скользя языком вдоль и слегка прикусывая под конец. Ванитас не сопротивляется, что бы Ной ни делал, только стонет жалобно или звонко, так сладко, и подаётся навстречу, притираясь бёдрами, сводя с ума каждым ответным движением. Шуршит ткань, тихо скрипит кровать. Длинные чёрные пряди, раскинувшиеся по обнажённой спине Ванитаса лентами-путами, связывают его даже надёжнее, чем глупая метка. Ной вжимается в него всем телом и в приступе какой-то болезненной нежности проводит кончиком носа вдоль одной из таких «лент», останавливаясь у самой шеи, вдыхая запах пота и возбуждения, и совсем немного — мяты, которой от Ванитаса пахнет всегда. Этот запах чистоты и свежести удивительно точно вплетается в странный собирательный образ человека-фальшивки, и Ной причисляет его к тому, что просто обязано быть правдой. Ванитас — тесный и жаркий, словно расплавленное чёрное железо. Он обтекает Ноя, обволакивает своим теплом и тянет за волосы, запрокидывая голову, жадно ловя губами распаренный воздух. Дышать невозможно, не дышать — тоже, и Ной вдыхает мяту словно дурман и позволяет тянуть себя ближе, подталкивать глубже. Всё — как Ванитас пожелает, всё для него. Ванитас не сопротивляется, а Ной – не умеет. Он хотел бы сказать, что это несправедливо, но не чувствует себя оскорблённым. Ной кончает первым и глушит последний хриплый стон, прокусив плечо Ванитаса до крови. Тот вздрагивает, царапает шею Ноя обтянутыми тонкой тканью ногтями и содрогается всем телом, падая лицом в мягкую перьевую подушку. Вздрагивает ещё пару раз и затихает, тяжело и сипло дыша. Ной позволяет себе минуту слабости, придавливая Ванитаса к постели и благодушно слушая его глухое ворчание, и откатывается в сторону, когда дыхание приходит в норму. Ванитас поворачивает голову в его сторону и весь он – памятник удовлетворённости и лени, помноженным на затаённую глубоко внутри неиссякаемую энергию. — Вот же нетерпеливый, — смеётся он чуть хрипло, ёрзая и подкладывая одну руку под голову. Собственная нагота его не смущает совершенно. Ной цепляется взглядом за чёрную ткань перчаток и думает, что Ванитасу они идут, даже слишком. Настолько, что другой одежды и не нужно. Но Ной, разумеется, никогда не произнесёт подобное вслух. — А я так хотел поиграть… Давай ещё разок? — Ванитас коротко облизывает искусанные губы. — Или ты притомился, мой милый Ной? Ной сдавленно стонет и прячет лицо в ладонях, чувствуя, как щёки заливает краска. Кажется, Ванитас в принципе не умеет смущаться: природа обделила его этим скромным даром. Зато всем остальным одарила в достатке, превратив его, человека, — столь слабое существо — в одного из самых опасных хищников. Ной боится лишь одного: что яд убьёт его прежде, чем Ванитас раскроет перед ним свою последнюю тайну. Ванитас же не боится ничего. Лишь подлезает поближе и нависает сверху, заглядывая в глаза. И во взгляде его отчётливо читается немое: «Попался».