Неназначенная цена

— Не понимаю, почему папа тебя не казнил! В зиндане было бы холодно, если бы она не грела его, как костер, пылающий праведным гневом. — Ты же... Ты!.. Девушка прижимает руки к груди, не находя слов, ходит над ямой темницы, и когда она разворачивается на месте, волосы окружают ее черным облаком. Бывший визирь этого не видит. Он сидит у стены, прикрыв глаза, возле бессильно лежащей на песке руки ютится попугай. Девушка для него — лишь тень, то и дело закрывающая лунный свет. — Как ты мог! Папа доверял тебе. Даже я доверяла тебе! Не могу поверить, что ты... — Жасмин! Молодой муж наконец-то забеспокоился и пошел искать свою жену. Странно лишь, что сюда. Тень, лежащая на песке, оборачивается, пробегает наискось через дно зиндана, сливается с другой. Тихий шепот доносится до ушей заключенного: — Зачем ты приходишь сюда? Он все равно не слушает. Принцесса же отвечает в полный голос. — Я хочу, чтобы он знал! Как только я стану правительницей... — Мы станем. — Ладно! Мы. Но я прикажу его казнить! Вздох. Тень становится уже, длинноволосая головка ложится на широкую грудь. — Ладно. Если ты захочешь, любовь моя. Тени уходят. Джафар еще ниже сползает на песок. Он хотел бы, чтобы Жасмин стала правительницей. Сейчас. Это было бы справедливо. — Эй... Ты там живой вообще? Зиндан может показаться пустым, если не знать, куда смотреть. Жасмин знает. И когда она роняет камушек сквозь решетку, накрывающую яму, то, что казалось грудой тряпья, слегка шевелится. — Ха! Я так и знала. Просто притворяешься, чтобы кто-нибудь спустился! Не выйдет! Джафар переворачивается на спину. На фоне синего неба принцесса — лишь черный силуэт, на который больно смотреть после темноты зиндана. Попугай за пазухой едва шевелится, и пленник аккуратно достает его, приглаживает топорщащиеся перья. Когда изможденный человек в яме встает и поднимает вверх руки, Жасмин едва сдерживается, чтобы не отпрянуть, уговаривая себя, что он никак не может до нее дотянуться. Но в костистых, похожих на птичьи лапки ладонях оказывается не страшный гипнотический посох и даже не камень. В них лежит маленький комок тусклых перьев, в которых едва узнается прежний наглый попугай. — Заберите его. Он отвык говорить, и голос стал еще более хриплым, чем раньше. Принцесса молчит, не шевелясь, и Джафар медленно, словно во сне, склоняет голову. — Пожалуйста. Это просто попугай. Не надо... Он умолкает, не поднимая головы, чувствуя, как невесомо касаются его протянутых рук нежные пальцы, и тень, заслонявшая солнце, исчезает. Он садится у стены, сжимая в горсти несколько блеклых перьев, и думает, чем придется платить за эту милость. Принцесса прижимает к груди ослабевшую птицу, дует ей в макушку, гладит, кормит с рук, чистит перья. Попугай молчит. Тогда она снова идет к яме, посадив его на плечо. Едва завидев фигуру человека на дне, птица разражается радостным клекотом. Жасмин смотрит в поднятое лицо пленника, пока тот не опускает голову. С хриплым вздохом он выталкивает из горла слова: — Чем мне отплатить вам, принцесса? И она отвечает. Он ждет — цепей, приказов, ударов. Кандалов, что скуют руки. Выходя из ямы на свет, он не может перестать рисовать себе картины одна другой страшней. Она — принцесса. Она может все. Что она сделает? Она прислуживала ему долгие дни, что он был султаном. Завернутая в полупрозрачные ткани, что лишь дразнят воображение, а не скрывают формы, подносила фрукты, зачарованная с помощью его новообретенного колдовства. Падала на пол от пощечин... Теперь его очередь быть рабом. Он сам на это согласился, будучи не в силах больше ждать решения своей судьбы. Его черед — сидеть у трона едва одетым, и по ее требованию держать на поднятых руках поднос. Держать, прикусывая губы, молясь, чтобы она наконец взяла хоть один спелый плод, чтобы проклятая мартышка Аладдина не вздумала запрыгнуть на груду бананов. И когда кажется, что поднос вот-вот выпадет из усталых рук, ловить лукавый взгляд принцессы и находить новые силы. Даже зная, что лишь отсрочит неизбежное наказание. По полу прокатывается спелый персик, пленник провожает его отчаянным взглядом. Проиграл. Опять. Изящная ножка догоняет пытающийся сбежать плод, прокатывает его под ступней, играя, пытается схватить пальцами ноги. Нежная бархатистая кожица рвется, сладкий сок пятнает пальцы и пол. Джафару не надо поднимать глаза, чтобы знать — принцесса сейчас не кривится, нет. Она улыбается. Он ведь и сам делал почти так же. И теперь ей нет нужды приказывать. Он сам ставит поднос на подножие трона, подползает на коленях к раздавленному плоду. Даже не пытаясь взять в руки испачканную девичью ножку, наклоняется к ней губами, слизывая фруктовый сок. Становится жарко и душно, кажется, будто ошейник плотней охватывает шею, когда он вылизывает маленькие пальчики, так самозабвенно, что в то мгновение, когда ступня выскальзывает из-под его губ, он действительно разочарован. Чистая уже пятка слегка касается макушки, заставляя наклонится к самому полу, к помятому персику. Он чистый. Почти. Достаточно, чтобы можно было закрыть глаза и съесть его, прижимая ладони к животу, заставляя себя не пытаться использовать руки. И так же, закрыв глаза, слизать липкое, начавшее уже подсыхать пятно с пола. Изо всех сил стараясь, чтобы пятна не стало два. Лестница кажется невероятно длинной, хотя на самом деле в ней от силы полтора десятка ступеней. Солнце слепит глаза, он отворачивается, опускает голову. Так или иначе, сейчас ему воздастся сторицей за все то, что он сделал. Где сейчас его посох, которым он мог загипнотизировать всех, кроме нее? Возможно, стоит у стены ее спальни? Скованный так, что может стоять лишь на четвереньках, Джафар утыкается лицом в подушки, скрывая не то стыд, не то страстное желание, чтобы то, о чем он думает, осуществилось. Удар по спине неожиданный и хлесткий, он втягивает воздух через сжатые зубы, и считает, потому что она приказала ему считать. Потому что он сам попросил ее назначить цену ее доброте. Джафар все еще не может признаться даже себе, что дрожал тогда не от страха. Последний удар оставляет ярко-алый след, на спину льется теплое масло. Пленник закрывает глаза, не в силах сдержать рвущийся из горла стон, когда посох, только что причинявший ему боль, нарочито неспешно проскальзывает в подготовленное отверстие, так глубоко, что становится страшно и сладко до мурашек. Посох придерживают в нем, на исполосованную спину садится почти невесомая принцесса, и он везет ее на себе, повинуясь легчайшему покачиванию погруженной в него стали. Она играет с ним, то почти вытаскивая посох, то погружая до того предела, когда мягкая набойка упирается во что-то в глубине, вызывая невыразимо сладкую боль. И в конце концов он не выдерживает, опускается на пол, обессиленный, будто пытаясь прикрыть своим телом пятно на испорченном ковре... Когда Джафар делает последний шаг, выходя из зиндана, она берет его за подбородок, вынуждая посмотреть в глаза. Попугай хлопает крыльями, не решаясь вернуться на плечо хозяина, решившего пожертвовать собой ради птицы. Еще не знающего, что именно ему предстоит. — Попробуй просто жить. Как мы. Джафар медленно закрывает глаза. Жаль.