Сны и боль

Она никогда не теряет надежду. Это отличает ее от всех — едва не умерев, оказавшись один на один с неведомой силой, оставшись в одиночестве посреди снежной бури, став однорукой калекой… Она остается сильной. Она не опускает взгляд, даже когда боль заставляет падать на колени. Он думает, что она могла бы тогда, много дней назад, в пещере, где он предложил ей убрать валаслин, просто не отпускать его. Возможно, он даже надеялся на это, но он никогда не был для нее единственным и уникальным. Это оскорбляло, но и впечатляло тоже. Она думала о многом, она держала руку на пульсе — политики, религии, войны. Думая об этом, ему хочется с горечью продолжить — «Что ей какой-то эльф». Что ей разбитое сердце, ведь столько забот каждый день требуют ее внимания. Он завидует ее умению решать проблемы, откладывая на потом все, что терзает душу. Она смотрит ему в глаза, прижимая к животу руку, пораженную его магией, и обещает его остановить. Он серьезно соглашается — «Ты попытаешься». Он сам не знает, как будет лучше — если у него получится исправить свою страшную ошибку, или если у нее получится помешать ему. Ее слова проникают в него, будто кислота, одновременно разъедающая и закаляющая. Он думает иногда, что если выдержит эту муку, то выдержит что угодно, и снова идет проверять себя на прочность — в единственное место, где они теперь могут встретиться. В ее сны. Найти ее за Завесой не сложно — она сияет маяком уверенности, привлекая к себе духов. Он наблюдает из-за деревьев, а она каждый раз безошибочно оборачивается к нему. — Ты не прав, Солас. — Этот мир хорош. — Сделай лучше то, что имеешь, а не разрушай. — Не повторяй свои ошибки. — Я люблю тебя. Она говорит такие простые вещи, а волк, в чьем образе он приходит к ней, скалится от боли, которую они ему причиняют. Но ему нужна эта боль. Она не позволяет забыть, чем он жертвует. Позволяет видеть шире. Когда он замечает, что она подобралась к нему совсем близко, становится поздно. Сильная рука вцепляется в холку, волк прижимает уши, рыча, а эльфийка вспрыгивает ему на спину, обхватывает бока коленями. — Ну-ка, иди сюда! Она старательно просыпается, он чувствует, как его тащит следом за ней, будто демона, которого призвали. Волк рычит и упирается всеми лапами, он не может уйти в реальность, не сейчас, не так, никогда! У него получается и за это почему-то стыдно. Девушка на его спине грустно смеется. — Да, я не подумала, что здесь твой дом. Вытащить тебя отсюда сложно… Ладно, покажи мне хотя бы, ради чего ты хочешь меня убить. Волк припадает к земле, поджимая хвост. Он ни разу не думал об этом так. А ведь она права. Из глотки вырывается жалобный скулеж побитой собаки, а она треплет его за уши. — Что, ты даже не думал об этом? Может, тебе поименно перечислить всех, кого ты хочешь убить? Сэру, Коула, Дориана, Лелиану… — Коул не умрет. Он сам не понимает, когда потерял контроль и перестал быть волком. Привычную одежду пятнает пыль, в ладони впиваются острые камни — отражение боли, что колышется в нем, будто море. Рука эльфийки рассеяно скользит по его гладкой макушке. — Ошибаешься. Коул все-таки человек. Хочет быть человеком. Когда он исчезает, она падает на землю и тут же просыпается в своей постели. Поджимает губы, улыбается через силу, позволяя слезам скатываться к вискам, теряясь в волосах. Сейчас, когда никто не видит, можно. Она лежит на кровати, комкая в кулаке одеяло, и тихо обещает: — Я отдам тебе всю боль, что ты мне причинил. Сейчас, когда еще можно что-то исправить. Пусть эта боль спасет тебя, Солас… Она знает — он уже переполнен болью, тоской о мире, который уничтожил своими руками. Она понимает, что не может защитить его от этой тоски, как не может заставить рыбу дышать воздухом, и лишь пытается склонить чашу весов в свою пользу. Пусть он знает. Пусть видит, пусть уничтожение всего сущего станет для него не просто сухими словами «я сожалею». Пусть это сожаление прорастет в нем, пронижет всю его душу — так же, как сейчас ее пронизывает печаль о другом, потерянном мире. Тогда останется шанс, что они не станут врагами. Она знает, что сможет нанести последний удар, глядя ему в глаза. Но… — Я не хочу убивать тебя, любовь моя. *** Она думает, что он теперь придет не скоро или не придет вовсе никогда. Он думает так же — до тех пор, пока не наступает пора ложиться спать. Она думает — это чудо, что у двух полководцев находится время на сон. Он думает — как странно, что мы всегда спим одновременно. Он идет к ее свету и немного злится, чувствуя себя мотыльком, летящим в огонь. Кораблем, что, увидев маяк, пошел прямо к нему, и теперь вот-вот разобьется о скалы. Она ждет его на опушке леса, играя с маленькими духами — теми немногими, что еще не погибли в горниле человеческих страстей. И, как всегда, поворачивается к нему раньше, чем он выходит из-за деревьев. — Ты сам понимаешь, что неправ. Твое желание изменить то, что ты считаешь ошибкой, ослепило тебя. Ты не видишь, что лишь сильней раскрутишь этим колесо боли. Ты просто снова все разрушишь. Он жмурится, будто ее слова — пощечины. Он снова подпускает ее слишком близко, и не пытается отступить. Лишь замирает, не шевелясь, когда она кладет руку ему на плечо. — Ну, вспомни, мы вместе закрыли Брешь. Мы вместе спасли наш мир. Зачем же… — Твой. Это твой мир. Он выдыхает это, отвернувшись, ей в ладонь, и смотрит исподлобья. Это ведь правда только ее мир. Он в нем не рождался, ему есть с чем сравнивать. В этом мире он чувствует себя чужаком, богачом в шалаше нищего. Но она уверенно повторяет: — Наш. Ты живешь в нем. Если бы ты смотрел на то, что окружает тебя, а не сожалел каждую секунду, что все изменилось, ты бы увидел, как этот мир прекрасен. Он должен возразить. Должен сказать, что она не права, что она не знает, о чем говорит. Что она похожа на бабочку-однодневку, которая не понимает счастья долгоживущих существ. Она притягивает его к себе и мысли рассыпаются бесполезной пылью. Он должен отпрянуть, проснуться, прервать все это… Но он мучительно хочет остаться. Позволить ей все. Она целует его. Глубоко, сладко, долго, так, что Тень вокруг них сначала расплывается зыбким маревом, а затем взрывается тысячей цветов, в сердцевинах которых, он знает, сидят крохотные духи любви. Или, быть может, демоны, которым даже названия нет, потому что он помнит любовь другой. Ему так хочется показать, какой была любовь когда-то давно, в его время. Как достаточно было ступить на землю, по которой прошла его возлюбленная, чтобы между двумя сердцами протянулась незримая нить. Как не нужны были слова, как хватало даже не прикосновения к ее коже — прикосновения к дереву, у корней которого она сидела. Но сейчас он краснеет, второй раз в жизни вовлеченный в поцелуй, а она смеется, отстраняясь. — Жаль, что мы с тобой целуемся только во сне. В реальности это еще лучше. Игла ревности колет сердце — с кем же она проверяла, каково целоваться в реальности? Ближайшие цветы темнеют, засыхают от этих мыслей, и он, сожалея о погибающих духах, заставляет себя очерстветь. Перестать распространять это чувство — не то жадность, не то гордыню. В самом деле, она же инквизитор. Неотразимая Вестница, и многие были бы рады быть с ней — хоть этот ее фальшивый страж, хоть глупая уличная эльфийка… Она касается его лица, и так отчетливо читается в этом движении нехватка второй руки, что сожаление с новой силой вгрызается в душу. Это из-за него. Это тоже последствие его ошибки. — Твоя новая ошибка будет стоить куда дороже одной моей руки, — она отвечает на его мысли так точно, словно он говорит вслух. Но что ему делать, он же должен исправить ту старую ошибку! Самую страшную его ошибку. Он должен искупить… — Если тебе нужно искупить вину, это можно сделать куда проще. Он смотрит ей в глаза, читая в них предложение, и исчезает вместо ответа. Она неловко обхватывает себя одной рукой, кусая губы и едва ли не впервые в жизни сомневаясь. Она услышала в нем отчаянное стремление получить заслуженное наказание и ответила то, что первое пришло — даже не в голову, на сердце. Ему давно пора перестать считать себя тем, кто должен решать за всех. Кто имеет право решать за всех. И все же она боится того, что, пусть и молча, но предложила. Справится ли она? Она мотает головой, будто сомнения — вода, и их можно стряхнуть с волос. Она должна справиться. Она вела их отряд на тысячи битв, где они могли погибнуть, и не трусила. Она шла и посылала своих людей на верную смерть, и не трусила. Не струсит и сейчас. Если слова не действуют — она попробует вытащить его иным способом. Она впервые думает, что может не только вызвать в нем вину за его план, но и влиять на то, что ушло в прошлое многие столетия назад. По крайней мере, на то, что он из-за этого чувствует. Если для этого нужно придумать ему наказание — так тому и быть. Если она ошиблась… Что ж. Она хотя бы попыталась. *** На следующую ночь он не приходит. И через одну. И через две. Она хмурится, отправляясь в спальню, будто на войну, друзья провожают ее обеспокоенными взглядами. Никто не знает, что именно делает леди Инквизитор, но все догадываются — даже по ночам она продолжает пытаться остановить катастрофу. Она уже не ждет на опушке, она блуждает по лесу, представляя себе, что может сделать, что следует предложить, так что тропа за ее спиной становится чередой комнат, похожих не то на спальни, не то на темницы. Она встряхивает головой, постоянно натыкаясь на проблему нехватки руки, но не создает ее иллюзию. Она не маг, и не хочет менять себя. Хотя Тень подвластна любому, кто видит сны, ей нужно справиться так. Он спит днем. Перестраивает весь свой распорядок, иногда не спит вовсе, только бы не встречаться с ней. Но каждый раз во сне натыкается на ее следы, слышит отголоски пусть не мыслей, но чувств, кипящих в ней так невыносимо ярко, что они изменяют Тень. Со всех сторон — шипы, маски, плети, искаженные вещи, от которых она ушла раньше, чем они приняли форму. Он решил бы, что она сломалась, стала одержимой, ведь все это так похоже на логово демонов. Но на плечи садятся ее вера и любовь, ужом из-под ног выворачивается смущенная грусть, ластится к раскрытой ладони нежность. Он смотрит на них недоуменно, скользя взглядом с крохотных милых лиц на возведенные вокруг пугающие стены, и в конце концов не выдерживает. Он приходит. Она сидит на причудливом изгибе гигантского корня, скользя пальцами по стволу, меняющемуся под ее прикосновением. Он знает, что она заметила его, как всегда, но в этот раз она не оборачивается. Он стискивает зубы — она вынуждает его сделать первый шаг. Она хочет, чтобы он сам согласился. Хочет вынудить его перестать быть жертвой обстоятельств, которой он привык себя считать. Он не может решиться. Он привык за эти ночи просто стоять перед ней, тонуть в своих чувствах, захлебываясь сожалением и болью. Терпеть, когда она точно и безжалостно бьет его словами. Он считал, что само то, что он пришел — достаточный ответ, достаточное согласие… Она сидит у корней дерева. Он стоит рядом. Им обоим кажется, что проходит вечность, прежде чем он наконец размыкает губы: — Я заслужил наказание от тебя. Она оборачивается, уточняя: — Дело не во мне. Ты хочешь получить наказание не за мои чувства, не за мою боль, а за свои действия и намерения. Это нужно тебе, а не мне. Он хмурится, но не спорит. Он просто хочет, чтобы наказание началось поскорей. И оно начинается. Когда они странствовали вместе, он не замечал, как легко она меняет Тень вокруг себя. Может быть, эту силу дала ей его магия, и все же ему нравится думать, что мир узнал одну из своих дочерей. Тень приняла ее… Все принимают ее так — как предводительницу, имеющую право принимать решения. И он также, как все, подчиняется ей. Она развязывает шнуровку его рубашки, он стягивает одежду через голову, повинуясь ее жесту. Ветви деревьев опускаются ниже, превращаясь в путы, обвивают запястья, бережно разводят руки в стороны, заставляя раскрыться. Отдать свое обнаженное тело — ей. Она смотрит ему в глаза, не отрываясь, даже не замечая его попыток отвести взгляд. Она похожа на… Он не позволяет себе закончить мысль. Это глупо, это попросту невозможно, и похожа она только на саму себя. И все же странное, неправдивое узнавание не желает исчезать. Он закрывает глаза, но становится только хуже. У нее пальцы как у другой, у нее дыхание как у другой, и первое движение, проходящее по всему телу, от шеи до паха, тоже такое же, как было у другой — невесомое, дразнящее и пугающее до дрожи. Ее свет пробивается даже сквозь сомкнутые веки, он чувствует ее всем собой — предвкушение, сдержанность, решительность… Та, другая, была убита. И как бы он не старался превратить свою боль в желание отомстить — он не может перестать винить себя в ее гибели. Особенно теперь, когда он своими руками… Щеку словно обжигает огнем, голову отбрасывает к плечу. Он снова смотрит на нее, а она встряхивает ладонью, тоже горящей после пощечины. Улыбается болезненно: — Хватит тонуть в себе, Солас. Жизнь здесь, а не в твоей памяти. Если чтобы ее заметить и прекратить мучиться от душевной боли тебе нужна боль физическая — я ее устрою. Ему слышится угроза в этих словах, произнесенных мягким голосом, и по телу пробегает дрожь — но не от предчувствия боли. Боль обычна для воина, мага, и, тем более, для бывшего раба. Ему страшно от того, что он согласился на все это сам. От того, что теперь это будет иная боль. Она думает о том, что в Тени любая боль — боль души, а не тела, и что на его светлой коже там, в реальности, не останется и следа от ее действий. Но это даже хорошо. Он ждет ударов, а она кладет руку ему на горло, приближает свое лицо к нему и замирает на долю секунды. Он тянется за поцелуем, но она в последнее мгновение отстраняется, чуть сильнее сжимая ладонь. — Нет. Ты это не контролируешь. Сейчас все происходящее в моих руках, а не в твоих. Мир вообще не в твоих руках, ты знаешь, Солас? Он хочет возразить, видит предупреждающе занесенную руку, молчит мгновение, и все-таки шепчет: — Я могу все исправить. От новой пощечины голова дергается в сторону так резко, что в шее что-то щелкает. Он поджимает губы, он хочет спорить, втайне от самого себя — для того, чтобы знать, как она будет действовать. Чтобы быть готовым к удару. Контролировать происходящее хотя бы так, пусть даже от этого только хуже им обоим. Она спокойна. Пусть. Он говорит то, что причиняет ему боль — она превращает эту боль в удары. Он ведь точно так же бьет ее своими словами. Утром у нее будет ныть рука, и она будет улыбаться, думая, как у него ноет все тело. *** Он долго колеблется, стоя у своего ложа следующим вечером. Он мог бы отправиться в штаб, распределить дела на следующий месяц или начать писать письмо новому поставщику продуктов. Что с того, что от усталости подгибаются колени — это происходит каждый день под вечер и редко мешает ему работать. Он может не спать по тысяче причин. Он может даже придумать, почему должен не спать. Он сердито вздыхает и растягивается на шкурах, ругая про себя слабость своего тела и души. Прошедшим утром лицо и спина болели немилосердно, но отчего-то ему было легче. По крайней мере до тех пор, пока он не вышел из своего шатра и не обвел взглядом собранную им многотысячную армию. Он не в силах отказаться от этой крохотной доли облегчения. К тому же… — Это справедливо. Он закрывает глаза. И открывает их уже в ее путах по ту сторону Завесы. Она встает, чувствуя себя паучихой, по едва заметному дрожанию ловчей нити понимающей, что в ее сети попалась жертва. Оборачивается, выходит из-за дерева — не было никаких сил сидеть и ждать, глядя на пустые петли веревок-ветвей. — Значит, ты хочешь повторения? Я надеялась, что смогла доказать тебе, что ты не прав, еще вчера. Он отводит взгляд. — Прости, ма венан. Я должен… — пощечина прерывает его на секунду, но он упрямо договаривает, —…закончить то, что начал. Я… — вторая щека расцветает болью, он жмурится, но не останавливается, —…исправлю свою ошибку. — Ты спас свой народ от тирании тогда. Ты можешь помочь нам найти место в этом мире. А вместо этого ты хочешь все уничтожить. — Я должен… — ветви тянутся в стороны, покорные ее раздражению, он с трудом сдерживает стон от боли в напряженных руках и все-таки, едва слышным шепотом на выдохе, заканчивает: — исправить ошибку. Она шипит, не находя слов для этого упрямства, и старается успокоиться, видя, как ветви еще сильнее натягиваются, превращаясь в подобие дыбы. — Ты просто ищешь искупления. Я его тебе устрою. Я — эльф, живущий в нынешнем мире, если тебе так хочется, чтобы тебя наказали, у меня есть на это право! Он склоняет голову, соглашаясь. Есть. И вовсе не потому что она принадлежит к народу, все потерявшему из-за его ошибки. Руки мелко дрожат, растянутые так, что едва не лопаются суставы, она бьет его раскрытой ладонью, наотмашь, а он даже не может податься назад от ударов. Лицо, ребра, живот, плечи… Перед глазами плывут пятна, но этого все равно не достаточно. Эта боль — такая малость по сравнению с тем, чего он на самом деле заслуживает. Пожалуйста, сильнее. Он не знает, говорит он это вслух или только думает, но она приостанавливается на долю мгновения, глядя ему в лицо с непонятным выражением. А еще через секунду он бессильно хватает ртом воздух, получив удар кулаком под дых. — Еще сильнее? Она смотрит, как он едва заметно кивает, дрожа всем телом и пытаясь отдышаться. Ей отчаянно его жаль. Она, оказывается, правда не представляла, как он страдает, если для искупления ему нужна настолько сильная боль. Что она может сделать? Пришедшая в голову идея безумна, но все же она достает из ножен кинжал. И улыбается, видя как расширяются его глаза. Прикладывает лезвие плашмя к обнаженной груди, чуть надавливает на край, позволяя острию пробить кожу. Он не отрывает взгляд от ее руки и все равно не замечает, в какой момент окровавленное лезвие взлетает вверх, прижимается к его горлу. — Вот так? Она смотрит ему в глаза, впитывая проникший в них страх — нелогичный, древний, безумный. И удивленно отдергивает кинжал, когда он кивает, сам разрезая себе кожу об острую кромку. Он смотрит, как она щурится, будто кошка, следящая за добычей. По шее и груди текут струйки крови. Он не хочет смерти. Он доверяет ей, зная, что она его не убьет. Во всяком случае, не сейчас и не так. Хотя смерть, пожалуй, была бы достаточным наказанием. И ее угроза, заставляющая его переживать смертный страх, когда он едва сдерживается, чтобы не сбежать, не проснуться… Она проводит клинком по его боку, острие задерживается меж ребер. Оба знают — ей достаточно надавить чуть сильней, и прекрасно наточенная сталь погрузится в плоть, достанет до его замершего от ужаса сердца. Оба знают — ему достаточно перестать заставлять себя оставаться здесь, и он проснется без единой царапины. Они доверяют друг другу достаточно, чтобы продолжать. Он истекает кровью, по телу медленно распространяется слабость, волны холода и жара сменяют друг друга. В какой-то момент что-то меняется внутри него, голова становится легкой и пустой настолько, что хочется смеяться. Беспокойство? Вина? Страх? Все становится бессмысленным набором звуков, отступающим перед ее сосредоточенным лицом, прикосновениями теплых пальцев и холодной стали, легкой щекоткой, когда очередная струйка крови сбегает вниз к поясу, пропитывая ткань штанов. Эта легкость пройдет. Отступит, как отступают все сны. И все-таки наутро, задумчиво касаясь своей кожи там, где в Тени были раны, он будет улыбаться. *** Иногда ей кажется, что ночами она катит камень в гору, а днем он раз за разом скатывается к подножию. Сны похожи друг на друга, ей каждый раз приходится начинать с нуля, и даже когда кажется, что она нащупала нужные — слова, удары, жесты, уже на следующую ночь они не работают. Словно он укрепляет свою защиту. Использует их ночные встречи, чтобы находить в себе бреши, и целыми днями только и делает, что латает их. Она не знает, как он это делает, что он говорит себе, просыпаясь, и как закрывается от ее атак, но спустя много ночей он будто вовсе перестает испытывать боль. Ни один удар больше не достает его, он не вздрагивает, не морщится и не кричит, а лишь улыбается, даже когда она разбивает ему губы в кровь. Он сам просит ее о чем-то, и она полосует его спину наколдованным им же кнутом. Он стонет удивительно протяжно и сладко, даже когда на его коже не остается живого места, и продолжает улыбаться. Она далеко не сразу понимает, что происходит, и сначала не может поверить. — Какое интересное у нас теперь наказание! Она накрывает ладонью его пах, нащупывая сквозь плотную ткань штанов явное свидетельство, что вместо боли уже давно доставляет ему удовольствие. Он улыбается потрясающе безмятежно, все еще погруженный в свои ощущения, даже не сопротивляется, когда она обнимает его и тащит в реальность. Она просыпается в своей спальне, изо всех сил прижимая к себе… Он растерянно садится на постели. Блаженная улыбка медленно сходит с лица, сменяясь ужасом. Она смеется и давит ему на плечо, вынуждая лечь. Говорит прежде, чем он успевает возмутиться тем, что она воспользовалась его состоянием и тем, что он может пройти сквозь Тень, как сквозь элювиан, во плоти: — Солас, ты уже здесь. Смирись. Не ты решаешь все на свете. Сейчас за тебя решаю я. Он закрывает глаза и, кажется, секунду борется сам с собой, прежде чем его лицо расслабляется. Говорит, впервые за многие ночи уверенный, что за эти слова его не ударят: — Я люблю тебя, ма венан, — и добавляет тише, с замирающим от предвкушения сердцем: — Пожалуйста, сделай со мной все это еще раз. Здесь, в реальности. Она смеется, сидя на нем, сжимая коленями, как когда-то сжимала бока волка, которым он был. Волка, которого она приручила, чередуя кнут и пряник, боль и ласку. Он впервые говорит об этом мире, ее мире — «реальность». — Ты не представляешь, о чем просишь, любовь моя. Но я с удовольствием помогу тебе, если тебе это все еще нужно. *** Они счастливы целую ночь, а наутро… — Создатель, как вы смогли его поймать? На пороге спальни слишком много людей — жрица, стража, советники. Она оборачивается к нему, смеряет взглядом, будто впервые видит. Отвернувшись, улыбается уголком губ. — Своими методами, — добавляет быстро, не давая никому вставить слово, — и так как он мой пленник, судить его буду я. — Угадывая напряжение за спиной, бросает через плечо: — Ты хочешь возразить мне, Солас? Она чувствует себя жонглером на канате. Привычное, почти успокаивающее ощущение. Он склоняет голову. — Нет, ма венан. Я не хочу возражать тебе. Он сам ей сдался, сопротивляться поздно и бессмысленно. Он мог бы сбежать в Тень прямо из ее спальни, или из тюремной камеры, куда его неизбежно бросит если не она сама, то ее стража. Но если он сбежит, зачем тогда были все эти сны? *** Он и не надеется, что суд состоится в тот же день. От того, что он отказался от своих планов, дел у Инквизиции меньше не стало. Все его шпионы, вся его армия все еще существует и все еще может быть немалой угрозой. Помнится, магистр Герион Алексиус после того, как его пленили, пережил нападение на Убежище, чудом был перевезен в Скайхолд, и еще целый месяц расписывал стены своей камеры магическими выкладками, прежде чем у леди Инквизитора дошли руки выбрать для него наказание. Он помнит, как думал тогда, что ожидание само по себе становится карой. Вынужденное бездействие, беспомощность, неопределенность… Магистр не боялся смерти, но время ломало надежней пыток. Он тогда больше всего на свете боялся, что она сделает с врагом то, что здесь принято делать с провинившимися магами. Сделает магистра усмиренным, разорвет его связь с Тенью. Это было бы самым страшным наказанием — не только для мага, для любого человека. К счастью, ей это даже не пришло в голову. А что она сделает с ним?.. Дни проходят, сон не приносит облегчения. Кажется, теперь она избегает его в Тени и делает это искусней, чем когда-либо мог он. Пленник ждет, тратя время за простыми упражнениями и книгами. Бывшие союзники пришли, каждый по разу. Многие смотрели осуждающе, в некоторых читалось желание если не убить, то хотя бы ударить. Только Коул принес книги. Если бы не это, не сбежать было бы еще сложней. Когда одним утром наконец приходит стража, он испытывает облегчение. Она сидит на своем троне, осунувшаяся и усталая, но, как всегда, прекрасная. Его подводят совсем близко, и он, бросив на нее быстрый взгляд, опускает голову. — Солас, известный так же как Фен’Харел, Ужасный волк. Обвиняется в предательстве, сборе войска с целью завоевать мир, подготовке к разрушению Завесы, многочисленных убийствах, совершенных собственными руками и по его приказу… Жозефина перечисляет его прегрешения долго и слегка занудно, стреляя умными темными глазами то в пленника, то в его судью. Он прежде не задумывался о том, что об их отношениях знала, должно быть, вся крепость. Сейчас от этого неловко. Взгляды кажутся двусмысленными, шепотки в зале, чьи-то мимолетные улыбки… — Ты признаешь свою вину? Голос леди Инквизитора разносится по залу, заставляя всех обратить взгляды на нее и на пленника. Он кивает, впервые за много дней размыкая губы: — Да. — Ты хочешь что-нибудь сказать в свое оправдание? Он смотрит ей в глаза, отвечая: — Нет. Мне нечего добавить к тому, что я говорил прежде. Она кивает, поясняя собравшимся в зале, но не отводя взгляда от его лица: — Прежде мир не был разделен на реальность и Тень, и в нем жили только эльфы. Это не был идеальный мир, им правили маги, которых долийцы сейчас почитают, как богов. Солас жил в то время. Он поднял восстание и создал Завесу, чтобы избавить свой народ от тирании. И заснул на долгие годы. А проснувшись, обнаружил мир таким, каким мы знаем его сейчас. Совсем не похожим на то, каким он был во времена Арлатана. Он склоняет голову. Она объяснила все быстро, просто и коротко, настолько, что вряд ли многие в зале вообще успели осознать, что услышали. Но вот странность — ему в лицо, перед толпой людей, бросили слова, которые совсем недавно причиняли страшную боль. Заставляли его действовать. Планировать, собирать эльфов со всего мира. Но сейчас они почти не задевают, будто его душа выпила обезболивающего настоя. Будто давнюю воспаленную рану наконец очистили, срезали гниющую плоть, добравшись до живого дна. Она смотрит на него, и он не понимает чувство, живущее в ее глазах. — Твои преступления велики, Солас. Многие требуют для тебя казни или усмирения, как для мятежного мага. Он молча склоняет голову. Во имя страданий, которые он причинил ей, и которые она выразила в ударах. Во имя их общих снов. Каким бы ни было ее решение, он подчинится ей. Он слышит, как она шевелится, наверное, принимая более официальную позу, готовясь объявить приговор. Ему кажется, что все в зале задерживают дыхание, когда она начинает говорить: — Ты приговариваешься к служению делу Инквизиции, пока угроза со стороны собранной тобой армии не исчезнет. Под моим личным контролем. Молчавший прежде зал вскипает, как забытое над огнем молоко. Сначала шорохи, неуверенный шепот. Потом восклицания. Многие считают, что это слишком мягкое наказание для преступника, чей список прегрешений читали так долго. Кто-то качает головой, кто-то вскакивает, хитро улыбается Жозефина. Она единственная пришла в его темницу, чтобы спросить, как леди Инквизитор убедила его вернуться. Она единственная видела ответ и знает, что на самом деле означают слова про контроль. Зажившая после той первой и единственной ночи спина ноет. Он улыбается.