День Возвращения

      Появление в Аркадии нового праздника — «День Возвращения» — Мёрфи воспринял философски. Для него день приземления Сотни на «планету предков» был днём, когда его миновала одна смерть и нависла другая. Всего-то. Но люди вообще странные создания, и их потребность отмечать памятные даты входила в эту странность, с которой Мёрфи давно смирился. Сам он помнил, что когда ещё были живы его родители, в их семье отмечались и Рождество, и День Единения, и дни рождения их троих... Собственный день рождения Мёрфи, конечно, помнил и сейчас, но значимость этого дня улетучилась со смертью отца. С тех пор отмечать какие-либо даты ему просто не приходило в голову.              Свой последний День Единения Мёрфи встретил в гостях у палачей Трикру, и прежде безразличный праздник для него стал просто издевательством. Поэтому отмену уже не актуального Единения он принял где-то даже с удовольствием, а на введение нового повода праздновать лишь пожал плечами. Подумаешь — год на Земле. Мёрфи был склонен думать, что если уж браться отмечать, то вообще ежедневно. Потому что каждые прожитые тут сутки — как подарок.              Новый праздник он провёл так же, как и любой другой день: помогая Эбби в медчасти, куда она его припахала сразу после возвращения из Полиса. Как она сказала, он первый из окружавших её не-медиков, кто не свалился в обморок при вскрытии грудной клетки. Джексон был занят во втором поселении, Кларк всерьёз загружена работой дипломата в Полисе, и Эбби осталась без второй пары рук.              Мёрфи не отказывался. Ему не хотелось болтаться без постоянного занятия, а уборка территории хоть и была полезным делом, но уж больно скучным. Сперва он подумывал о том, чтобы остаться в Полисе, и остановило его только то, что там ещё больше нечего было делать. К тому же воспоминания о проведённых в покоях Онтари днях и о её смерти не красили в его глазах это место.              Возвращаться к грабежам на дорогах он желания не испытывал. В эту игру Мёрфи наигрался. Собственно, на этом они с Эмори и не смогли прийти к согласию. Она не представляла себе оседлого образа жизни среди чужих ей людей, а ему до смерти надоело мотаться по лесам и ночевать где попало, даже с ней. Почему-то после окончания войны с искусственным интеллектом то, что раньше казалось вполне приемлемым и даже доставляющим удовольствие, стало в тягость. А смысла в том, чтобы жить себе же в тягость, Мёрфи не видел. Как и Эмори. Они вообще были бы идеальной парой, если бы их желания вели в одном направлении...              Конечно, она обещала, что вернётся. Конечно, он ей не поверил.              Поэтому День Возвращения праздновать было ещё и не с кем. Для Мёрфи он прошёл практически незамеченным — разве что в медчасти появились две жертвы Монти и его самогона. Несмотря на найденный в горе Уэзер алкоголь, который употребляли только по редким праздникам, именно в этот день ребята упросили Монти вспомнить их первые недели на Земле.              Алкогольное отравление — состояние для самих пациентов, да и для окружающих, довольно неприятное. Мёрфи уговорил Эбби идти праздновать со всеми, она заслужила отдых, а сам остался с несчастными страдальцами, переоценившими свой желудок. Как бы то ни было, но такое времяпрепровождение для него имело куда большую ценность, чем бесцельное шатание среди радостных колонистов.              ***       Через месяц у Мёрфи намечался собственный День. Он не думал о нём, хотя невольно отсчитывал дни после Возвращения: вот сегодня он вышел из челнока, сегодня снял браслет, сегодня чуть не перерезал горло Джасперу...              Сегодня Шарлотта убила Уэллса, а завтра самого Мёрфи чуть не повесили, а потом Шарлотта убила себя, чтобы он не убил Кларк — можно подумать, он бы сделал это на самом деле.              А эту ночь он провёл в лесу, когда его мутило от боли и голода, и холод, казалось, пробирал до костей. Но разжечь костёр методом Пайка у него не получалось — деревяшки вываливались из окоченевших, отдавленных чьими-то тяжёлыми ботинками пальцев.       Сегодня ему повезло найти уютную пещеру, где он даже сумел наконец развести огонь.       Сегодня он впервые поймал рыбу сплетённым из прутьев садком.              А сегодня в его пещеру пришли воины Трикру. И следующие три дня Мёрфи вспоминать совсем не хотел, но во снах его не спрашивали, чего он хочет, и после пробуждения ему некоторое время трудно было прийти в себя и сориентироваться в пространстве. Не то чтобы он сильно переживал о ночных кошмарах, но ощущение нереальности в течение минуты-другой внушало мимолётный, но крайне неприятный ужас. Казалось, что сон — это Эмори, Полис, рука Беллами на плече, сердце Онтари в руках, медчасть и благодарная улыбка Эбби, а реальность вот-вот ворвётся в эту темноту огнем факела, сталью ножа, непереносимой болью, которую надо пережить... Это быстро проходило, и он даже засыпал снова. Что-что, а на слабые нервы Мёрфи жаловаться не приходилось.              ...А сегодня он притащился обратно в лагерь. Ему просто некуда было больше идти. Он сказал Беллами и Кларк, что просто убегал от землян — типа ноги сами привели, но это была ложь, в которую ему самому хотелось верить. Он смог бы выжить без Сотни, если бы не опасность, что его снова поймают. Но убегать и прятаться, не говоря уже об утопичном «драться», он был уже не в состоянии. Лучше пусть его быстро пристрелит Беллами, чем медленно прикончат дикари. А если повезёт — может, и не пристрелит... В конце концов, Мёрфи же ничего не сделал и виноват только в том, что позволил своей злости довести и без того чокнутую девчонку до самоубийства. Но он же сам никого не убивал! И Беллами должен был уже это понять.              Беллами он переоценил. Как и одиннадцатью днями раньше, когда до последнего надеялся, что тот поверит и остановит этот кошмар с линчеванием. Но, как и в той толпе, Беллами снова от него отрёкся. Понятно было, что дело не только в мёртвой Шарлотте и даже не в признании Мёрфи, что он сдал землянам всё, что те хотели знать. Мёрфи видел в глазах Беллами ненависть, но ещё он видел досаду. «Зачем ты вернулся, всё только начало налаживаться». Ну извини. Пристрели меня и налаживай дальше...              ...А сегодня началась эпидемия. Которую Сотне доставил живой контейнер по имени Джон Мёрфи. Вины за собой он не чувствовал, знал бы — не пришёл. Но он не знал. И заболел первым — просто не звал на помощь, так что его состояние обнаружили уже после того, как поняли, что происходит.              Сегодня он казнил Коннора. Этот момент Мёрфи вспоминать не хотел.       Тогда это было нужно. А сейчас он даже не мог вспомнить то чувство завершённости, которое испытал, выпустив из рук кусок окровавленной ткани, ставший орудием возмездия. Помнил только, как бился под его руками живой человек, который через пару минут уже больше не был живым.              Сегодня ребята принесли Майлза. Раненого, но живого. Мёрфи смотрел на него, такого беспомощного, а видел уверенные руки, закручивающие петлю из тонкой, но прочной верёвки. Ту, которую надели ему на шею. Которая резала вены, раздавливала гортань, которая оставила багровый шрам на коже и на душе Мёрфи. На коже он держался дольше. Сейчас Мёрфи уже не помнил, какое облегчение его охватило, когда эти руки, засунувшие его в петлю, перестали подёргиваться. Он помнил только безумные глаза Джаспера, заставшего его над трупом. И то, что было потом.              ...Сегодня он убил Беллами.              «Отпусти Джаспера, ты же не хочешь причинить ему вред».       Конечно, он не хотел. Джаспер, безобидный, излучающий дружелюбие и бесконечную любовь к жизни, никогда ничего плохого Мёрфи не сделавший — да и не только Мёрфи. Как можно хотеть причинить ему вред? Нет, избавить от страданий умирающего, к тому же доставшего весь лагерь, — это не «вред». Но просто так, ни за что...              Беллами этого так и не понял.              «Ты хочешь причинить вред мне».       Не хотел. Долго ведь не хотел, несмотря ни на что. Пока не услышал в искажённом рацией голосе нотки снисходительного презрения. Этот ублюдок предал его, сдал толпе, убил собственными руками. И так ничего и не понял. А должен был!              Беллами был уверен, что совершает геройский поступок. И ещё был уверен, что справится. Заболтает, если не сможет забить. С «забить» промашка вышла — у кого автомат, тот и пишет сценарий. А заболтать... Мёрфи был последним, на кого теперь мог подействовать его ораторский талант. Что бы Беллами теперь ни сказал — главным было то, что он сделал. И слова ничего не значили.              А за факты и дела нужно было платить. И неважно, что Беллами бормотал что-то про сожаление, про то, что надо было толпу остановить... Надо было делать, а не болтать. Делать тогда, когда это действительно было нужно.              Он правда думал, что Мёрфи будет достаточно слов? Слова, как тот всегда знал и убедился ещё раз, — ничто. Дела — всё.              Пристрелить Беллами ему было недостаточно. Нужно было заставить его понять, что чувствует тот, кого убивают. Чтобы в следующий раз сто раз подумал, прежде чем выбить ящик из-под ног человека с петлёй на шее...              Жаль, нельзя было так же просто заставить понять, что чувствует тот, кого предают. Как это прочувствовал сам Мёрфи — когда он только что на колени перед этой сволочью не падал, умоляя поверить. Он же, впервые за долгое время, за считанные дни позволил себе расслабиться и настолько поверить самому, и ведь до последнего верил, даже когда понял по глазам — Беллами уже знает, что Мёрфи не виноват, но ничего не скажет. И всё равно, до того пинка, выбивающего последнюю опору, надеялся, что ошибся и Беллами всех сейчас остановит.              Всё это чушь. Никому нельзя доверять, ни в кого нельзя верить.              Беллами он убил. Так же, как тот — его.              И с этого момента Мёрфи наконец ощутил себя снова свободным, впервые после того, как провалился в пропасть беспомощности перед той толпой.              Это было его собственное Возвращение. Всё-таки на свете есть даты, которые стоит отмечать — пока они имеют значение. Для Мёрфи этот день значение имел. И отметить его надо было там, где всё случилось. В их старом челноке.              Там, где всё начиналось. Там, где он услышал слова, которые принял за что-то совсем другое. Но даже сейчас, спустя год и целую жизнь, отчётливо понимая, что «Кто-то должен мне помочь тут всё наладить» вовсе не означало «Джон Мёрфи, ты мне нужен, без тебя я не справлюсь», он не мог отделаться от чувства, что Беллами его тогда заметил не только потому, что он громче всех кричал и чаще других махал ножом. Беллу было нужно не это. А человек, на которого он мог действительно положиться.              Как бы то ни было, этот тип смог сыграть на его, Мёрфи, дурацких амбициях... или чувствах, что там было важнее — неясно. Тогда Мёрфи купился и на уверенный голос с бархатными нотками, и на вымышленную им собственную необходимость для Беллами, и на это «Каждый делает, что хочет» — тоже. Сейчас было очевидно, что Мёрфи тогда хоть и кричал со всеми хором, делал вовсе не то, что хотел он сам, а то, чего хотел Беллами. И его это более чем устраивало. Пока Беллами не захотел его сдать.              Он понимал, почему. Даже если Белл и правда тогда поверил — против Мёрфи были улики. И Сотня желала его смерти. Не за Уэллса, конечно, нет. Кроме Кларк, на Уэллса всем было насрать. Но Мёрфи ненавидели почти все. И повод отыграться был прекрасный. А идти против толпы, которая орёт твоё имя и готова нести тебя на руках, рискнуть обратить её против себя — ради чего? Уж точно не ради ставшего неудобным подручного...              Это и было настоящее предательство.              Тогда как он сумел поверить Беллами снова? Даже после того, как несколько месяцев провёл вдалеке от своих, едва встретившись, первое, что он сделал — спас Беллами жизнь и... пошёл за ним в почти стопроцентную ловушку. Хотя за пять минут до того, как услышал этот голос, убеждавший остаться, собирался уйти. Да, конечно, Белл предлагал спасение для всех... но почему Мёрфи снова ему поверил?              Додумывал он всё это уже по дороге к челноку. Его влекло туда, как железку магнитом.              Да ладно — поверил... Мёрфи помнил свой страх над пропастью того обрыва у разбившейся станции Фабрика. Он тогда отметил этот страх краем сознания, но не придал значения — там некогда было думать, там имело смысл только крепче держать верёвку и тащить, чтобы этот идиот с фиксацией на спасении младших сестрёнок не рухнул вслед за Стерлингом.              Но он боялся. Боялся, что не удержит, что Белл не выберется. И долго не мог прийти в себя и выпустить верёвку из рук, даже после того как Беллами с девчонкой оказались наверху.              Почему. Что ему Беллами Блейк?              Он дошёл до челнока и, не задерживаясь, подошёл к открытому люку. Обрывки занавеси все ещё болтались на ветру, заслоняя вход. Он отвёл рукой ободранную полосу плёнки и застыл — прямо ему в лицо смотрел ствол пистолета.              — Мёрфи?       — Твою мать! — вырвалось у него.              За стволом обнаружился Беллами собственной персоной.       Пистолет медленно опустился. Несколько секунд они стояли неподвижно, соображая, с чего начать.              — И что ты здесь делаешь? — Беллами нашёлся первым.              Мёрфи усмехнулся:       — Могу спросить то же у тебя.              Тот несколько секунд молча смотрел в упор, потом сдался и отвёл взгляд.              — Что, тяжёлый день? — не отстал Мёрфи.              А видок у Беллами не очень. Интересно, что его сюда пригнало.              Беллами снова посмотрел на него, на этот раз с тем самым выражением в глазах, которое они с ребятами видели на морде телёнка в учебном фильме о животном мире Земли. Мёрфи почувствовал нарастающее раздражение. Какого чёрта этот придурок его преследует? Это его, Мёрфи, День Возвращения!              — А вообще валил бы ты отсюда, — сказал он вслух. — Ты за мной следил, что ли?       — Нет, — сказал Беллами. И телячье выражение вдруг исчезло, сменившись чем-то колючим и неприятным. — Меня ностальгия пробила.              Непривычный для него сарказм в интонациях заставил напрячься. Эй, Блейк, это моя прерогатива! Ностальгия? Хочется освежить воспоминания о прекрасных днях? Это можно.              — Может, повторим?       — А ты хочешь? — карие глаза сузились, словно Беллами фокусировал взгляд для выстрела. Получилось жутковато. Несмотря на то, что пистолет тот уже убрал.       — А чего б и нет. Мне тогда понравилось!                     Нихрена ему тогда не понравилось. Он восстанавливал справедливость, а не тешил своё самолюбие и не мстил, хотя разозлился под конец здорово. Только непонятно, на что больше: на то, что с финальной частью этого представления всё складывалось не так, как хотелось, на то, что его загоняют в угол — выход из челнока один, и через него Мёрфи не выйти, — или на то, что в этих чёртовых карих гляделках и правда мелькнуло нечто, похожее на сожаление.              Прикладом тогда Мёрфи врезал ему от души.       Но если бы у него было больше времени, он бы не смог просто уйти. Ремень безопасности достаточно широкий, совсем не то, что в несколько рядов намотанная тонкая верёвка. Раз он не задохнулся, то и Беллами не успел бы. Всё было бы честно.              Однако люк уже открывался, и он понял, что Беллами и так снимут, а вот что его самого тут же и не пристрелят — не факт. Проверять Мёрфи не захотел и оказался в верхнем отсеке челнока быстрее, чем Джаспер и компания успели войти. Услышав внизу далеко не умирающий голос взбешённого Блейка, усмехнулся — всё-таки живучий же. Не хуже него самого...                     — Понравилось? Отлично!              Откуда этот идиот выхватил верёвку, Мёрфи не понял. Да и неважно. Только петля на ней уже была. Он чем тут собирался заниматься?              — Поможешь?!              Пока Мёрфи стоял в непривычном для него ступоре, верёвка уже болталась на арматуре — как в тот раз, и её конец был надёжно привязан к поручню в стене. А под петлей Беллами уже пристраивал какой-то металлический бокс. Он что, совсем чокнулся?              Мёрфи перехватил его, когда тот уже начал подниматься на импровизированный эшафот. Церемониться совсем не хотел, просто сшиб в прыжке. Они вместе повалились на пол и некоторое время боролись — Беллами пытался спихнуть Мёрфи и подняться на ноги, а тот его старательно приминал обратно к полу. По идее, Беллами был старше, крупнее и сильнее — неоднократно проверяли, но сейчас Мёрфи испытывал такую злость и страх одновременно, что казалось, будто его силы утроились.              Борьба шла молча, только со свистом прорывающееся дыхание да грохот сшибаемых их телами железок нарушали тишину челнока.              Наконец Беллами сдался.              Мёрфи, не отпуская его рук, прижатых к полу по обе стороны от головы, рявкнул прямо в побелевшее лицо с зажмуренными глазами:       — Совсем спятил?! Чего тебе не хватает? А если бы меня тут не было, кому б ты спектакли устраивал?              Беллами открыл глаза.       — Отпусти.              Голос был тихий, высушенный и шелестящий, как пересыпающийся песок пустыни.              — Да какого чёрта ты вообще тут делаешь? — обескураженно спросил Мёрфи, чувствуя, как холодеет всё внутри.              Он и не думал, что тут кто-то будет. Он просто хотел это сделать. Никаких спектаклей.              Мёрфи разжал пальцы и сел на пол рядом с Беллами, который даже не попытался подняться. Так и лежал с закинутыми к голове руками и смотрел в потолок. Они молчали, переводя дыхание, и Мёрфи не знал, что делать — а это случалось не часто, — и тут заметил, как из уголка глаза по виску в чёрные кудри скатывается внезапная слеза. Беллами никогда не плакал. Сам Мёрфи совершенно не делал из мокрых глаз трагедии, и его не парило, если внезапно пробивало на слёзы. Нормальная человеческая реакция на некоторые тяжёлые жизненные ситуации... Но Беллами не плакал никогда. Или никогда не позволял это увидеть.              Он протянул руку и коснулся пальцем мокрой дорожки на загорелой коже. Беллами даже не дёрнулся.              — Что случилось?       — Ничего, — тем же высушенным голосом ответил Беллами и сел, стараясь незаметно вытереть глаза. Незаметно от Мёрфи... утопия.       — От ничего не вешаются.       — Ничего нового, — «исправился» Беллами. — Просто было время подумать.       — Хорошо подумал, эффективно. Главное, выводы правильные сделал.       — Какое тебе дело?       — Ну, вообще никакого, но раз уж я тут оказался, то мне нужны веские причины, чтобы уйти и оставить тебя с этим, — кивнул Мёрфи в сторону «эшафота». — Или чтобы не уйти.       — Тебя слишком долго с нами не было.       — О, извини, что был немного занят личными проблемами, — сдерживать сарказм он и не пытался, — я и забыл, что по гроб жизни обязан тебе и остальным, вы же столько для меня сделали.              Беллами качнул головой, не отреагировав на тон.       — Я не про то.              Да что ты.              — То есть и про то тоже. Я начал с тебя. Я же для тебя столько сделал, — повторил он со странным выражением — вроде как с отвращением. — Бросил, предал, убил... сдал в руки землян, снова чуть не убил...              А вот это было внезапно. В другое время с другим человеком Мёрфи быстро свёл бы разговор к «а иди ты!», но не сейчас, не с этим непривычным Беллами.              — Мы квиты, — осторожно сказал он. — Вот на этом самом месте. Помнишь?       — Такое забудешь... Ты смог это перешагнуть. Я думал, что тоже... Тогда, после Фабрики. Я подумал, что всё, снова могу тебе верить.              Ну и чего тебе ещё надо?              — Хочешь сказать, что ошибался?       — Хочу сказать, что я не задавался вопросом, а можешь ли мне верить ты. После всего.              Мёрфи тоже никогда не задумывался об этом с такой точки зрения. Для разнообразия попробовал задуматься прямо сейчас.              — Могу, — ответил он спустя пару секунд. — А не должен?       — Тебя долго не было.       — Мы это уже обсудили.       — И ты не знаешь, чем я тут занимался. До того, как ты меня спас в Полисе. Снова.       — Ну вообще, я всё знаю, — пожал Мёрфи плечами, решив не реагировать на то ли благодарность, то ли сарказм. — Я умею слушать и владею навыками устной речи. Так что — знаю. Ты был фееричен. Но ведь в итоге всё встало на свои места?       — Линкольн мёртв, потому что я не остановил Пайка. У Октавии разбито сердце. Я потерял сестру.              Ну не вешаться же из-за этого! Вернётся его маленькая психопатка-ниндзя, куда денется.              — Я чуть не убил Кейна. Предал Кларк. Держал её за руку, смотрел ей в глаза, видел, как она рада, что я снова рядом, как надеется на мою помощь... я был ей нужен. Но я её предал.              Мёрфи не очень осознал, о чём он, но ясно было, что количество, кажется, перешло в качество и значение слова «предательство» Беллами понял, наконец.              — Как и тебя, — вдруг добавил тот. — Ты тоже на меня надеялся. А я тебя предал. Поэтому мы не квиты.              На обе лопатки. Интересно, с чего его озарило-то?              Мёрфи понимал, что вот сейчас надо что-то сказать, но у него впервые за долгое время не находилось слов. Что тут скажешь. «Я тебя прощаю»? А ему поможет?              — Я был уверен, что мы делаем всё правильно. Я был так зол... на землян, на Кларк, на эту её Командующую... Убить этих... миротворцев тогда казалось правильным. Я убедил себя, что они опасны для нас.       — О, а про это я, для разнообразия, знаю от другой стороны, — сообщил Мёрфи, обрадовавшись, что ему есть что сказать, чтобы прервать этот шелестящий монолог-исповедь.              Беллами повернулся так резко, что Мёрфи отшатнулся.              — И что ты знаешь? Знаешь, как я стрелял по спящим людям, которые не успели даже понять, что происходит? Знаешь, какие были глаза у того парня, которого я снял, когда он понял и схватился за копье? Знаешь, как смотрела на меня Индра, которая не могла уже даже пошевелиться и просто ждала, когда я выстрелю? Знаешь, как стонали умирающие, которых мы добивали? — Беллами на секунду словно задохнулся перед тем, как почти крикнуть: — Триста человек, Мёрфи! И я был уверен, что мне нужно это принять, переварить, уложить, что это просто нервы, что я был прав!       — Переварил?              Крик оборвался. Беллами смотрел на него, словно не узнавал, потом сник и отвернулся.              — Нет. Это не то, что те триста двадцать на Ковчеге. Это даже не те триста, что в горе. Те не смотрели на меня.              Да уж. А парень на мелочи не разменивается. Триста человек налево, триста — направо...              — А у тебя размах, — не удержался Мёрфи и тут же пожалел, что не удержался. Ему совсем не хотелось пинать Беллами, ему хотелось помочь. Но пока он не знал — как.              Беллами стрельнул в него диковатым взглядом, и Мёрфи стало совсем не по себе.              — Эй, ну ты ж там не один был. И ты думал, что поступаешь правильно. Тебе помогли так думать.              Не подействовало.              — Мёрфи. Тысяча человек. — В голосе Беллами появилось нечто, что «не по себе» превратило в холодящий страх. — Я убил тысячу человек.              А ведь он сюда пришёл не сгоряча. Он же об этом думает уже так давно... И наверняка ни с кем не говорил.              Мёрфи никогда не занимался тем, чтобы обмусоливать сделанное. Он всё помнил, ни от чего не отказывался и за всё был готов ответить, когда придёт время.              Но он никогда не отвечал за гибель тысячи человек. И представлять, каково это, ему не хотелось.              Как тогда, в бункере Маяка. Он столько раз пересмотрел ту запись, где пустил себе пулю в сердце парень, повесивший на себя уничтожение человечества, что чуть не сошёл с ума, пытаясь осознать, как тот решился. Учитывая, что развлечений кроме той записи у него было немного, а медитировать без действий он не умел, ему оставалось только думать над увиденным, потому что думать над своими проблемами он тоже не особо умел, да и какие там проблемы — ну вот кроме заблокированной двери на волю и ограниченного количества еды.              Осознать у него не вышло, и он довольно скоро бросил эти попытки — хоть делать и нечего было, но примерять на себя чужие грехи ему быстро расхотелось. Потом он сходил с ума уже от бездействия, безнадёжности, от чувства запертой клетки, из которой нет выхода, от ощущения, что он никому не нужен, что его использовали и бросили — снова...              В бункере он нашёл тот самый револьвер, который даже был в рабочем состоянии. Мёрфи смотрел на него все последние одиннадцать дней. И всё видел, уже не включая запись, как тот парень, Крис, спускает курок.              Мёрфи не знал точно, где находится сердце. И боялся промахнуться. Поэтому решил, что лучше стрелять в голову. Он всегда делал то, что считал необходимым, не раздумывая, не рефлексируя, не прикидывая. Из какого-то старого фильма из детства, сюжет которого он уже и не помнил, в голове навсегда засело: «Не пробуй! Делай».              Поэтому, когда он взял револьвер в руки — не просто посмотреть, как когда нашёл, не проверить, как он стреляет, а всерьёз, — он не собирался пробовать. Он собирался сделать.              И не смог.       Потому что жить хотелось больше, чем освободиться. Потому что еды оставалась ещё целая коробка. Потому что плевать, нужен он кому-то или нет. Потому что он нужен сам себе. И ещё — потому что он не убивал человечество и его не раздавливал груз вины.              Как сейчас давит Беллами.       И рядом нет никого, кто мог бы ему помочь. Как никого не было у того Криса.              — Что, плохо жить, когда ты никому не нужен?              Вопрос выскочил раньше, чем Мёрфи его осознал. Правильный вопрос, конечно, только вот задан в неудачный момент. Чёрт.              — Это не плохо, — бесцветно ответил Беллами, против ожиданий — спокойно. — Это никак.              А ведь он прав. Никак — это хуже, чем плохо.              — Лучше бы ты сюда не приходил, — бросил Беллами и отвернулся.       — Ага, лучше бы ты сдох тут в одиночестве.       — Уйди, а? — безнадёжность в этом всегда уверенном голосе била наотмашь, как хлыстом. — Ну забери ты эту верёвку, никуда я не денусь. Просто побуду тут. И вернусь.              Мёрфи видел его профиль. Широко раскрытые карие глазищи, веснушки на скулах, влажные ресницы, ямочка на подбородке, даже с этого ракурса бросающаяся в глаза. И чуть припухшие, словно у зацелованной девчонки, губы.              Он привык не раздумывать, когда всё внутри требовало действий. Поэтому молча качнулся ближе, благо, сидели они рядом, развернул этого страдающего идиота и силой притянул к себе, вплотную, глаза в глаза. К чёртовой матери, сколько уже можно.              — Ага, вот сейчас всё брошу и уйду, — выдохнул он в россыпь веснушек.              Губы оказались мягкие и податливые, какими и выглядели. И внезапно ответили на поцелуй.              — Что это было? — спросил Беллами, когда Мёрфи отпустил его и они снова сидели рядом под несостоявшейся на сей раз виселицей, пытаясь привести в порядок дыхание и мысли.              Мёрфи отметил, что с голосом у Беллами всё стало в порядке.              — Шоковая терапия, — невозмутимо пояснил он. — Помогло же?              Тот помолчал, словно пытаясь разобраться — помогло ли.              — Определённо. Это лучше, чем по морде.       — По морде тоже могу, — с готовностью отозвался Мёрфи. — Если надо.       — Да, это мы умеем.              Они помолчали. Мёрфи старательно смотрел в стену напротив, но всё равно видел едва заметную улыбку на этих мягких губах, прорывающуюся, когда Беллами переставал сжимать их в суровую полоску. Видел, как тот ерошит волосы, словно пытаясь вытрясти что-то из головы — правильно, вытряхивай весь этот идиотизм, придурок, жизнь прекрасна, чего тебе не хватает? Видел, как сжимаются его кулаки — интересно, не по его ли, Мёрфи, душу? Ну давай ещё подерёмся, разозлись давай. Это лучше, чем смотреть тоскливыми глазами или лезть на чёртов ящик...              Мёрфи вскочил, неожиданно для самого себя, не обращая внимания на дёрнувшегося в сторону Беллами, пинком отшвырнул бокс-эшафот куда-то к дальней стене и, ухватившись за привязанный к стене конец, сдернул верёвку с перекладины. Узел не поддавался, и он вцепился в него зубами. Когда петля распустилась, он спохватился и поднял голову. Беллами стоял рядом, держа в руках второй конец верёвки, который только что отцепил от стены.              — Верёвка ещё пригодится, ага, — негромко сказал он и отобрал у Мёрфи бывшую петлю.              Мёрфи почувствовал себя немножко глупо, и в то же время всё было правильно.              — Скоро стемнеет, — сказал Беллами, аккуратно складывая уже совсем безобидный моток в свой рюкзак. — Если мы хотим добраться до Аркадии засветло...       — Мы уже не успеем. Даже если побежим. А я почему-то не хочу сегодня ни бегать, ни возвращаться.              В конце концов, Мёрфи и не собирался возвращаться до завтрашнего утра, ещё до того, как обнаружил, что ему предстоит тусоваться на челноке не в одиночку.              — Я собирался тут переночевать, — сказал он вслух. — У меня есть хлеб, мясо и вода. И ещё Монти снабдил меня этим. — Он шагнул к собственному рюкзаку, в самом начале радостной встречи закинутому к стене, выудил металлическую фляжку и покачал ею в воздухе, с удовольствием отметив загоревшийся в глазах Беллами интерес. — Я ещё так и не отпраздновал День Возвращения. Хотел вот заняться. Поучаствуешь? Или побежишь в Аркадию?              Беллами покачал головой.              — Не побегу. Не хочу никого видеть.       — Мне уйти? — не язвить не получалось.       — Ага, только самогон оставь, — у Беллами тоже проснулось его оригинальное чувство юмора, значит, всё точно нормализуется.              Мёрфи даже ответом себя не напряг, просто смерил его с ног до головы презрительным взглядом.              — Ну ладно, тогда оставайся вместе с ним, — театрально вздохнул Беллами, — я потерплю.       — О’кей, уболтал.              Мёрфи положил фляжку в рюкзак и пошёл наружу. Надо было развести костёр, если они не хотели провести вечер в полной темноте. Беллами вышел следом за ним, и в лес за сушняком они пошли не сговариваясь, что было неожиданно приятно.              Когда фляжка опустела, а костёр почти погас, они вернулись в челнок — там было теплее — и устроились на полу, как тогда, раньше. Ностальгировать — так уж по полной. Мрак сгустился так, что открытый люк уже всё равно почти не давал света, и они его закрыли, чтобы не выпускать тепло. По полу перестало тянуть ночной прохладой, зато видно не было вообще ничего — хоть глаз выколи.              Сон не шёл. Они мало говорили, сидя у костра, и всё не о том — словно сговорились сделать вид, что всё выяснено и тема закрыта. Но она не была закрыта, потому что тоска из телячьих глаз никуда не делась.              Слова ничего не значат — для Мёрфи. Но сейчас они могли помочь Беллами. Этот самоуверенный красавчик отчаянно нуждался в том, чтобы ему сказали, что он не полное дерьмо. Похоже, никто, кроме Мёрфи, ему этого сказать не мог. Или не хотел.              — Ты — не полное дерьмо, — озвучил он, подводя итог своим мыслям.              Ответа не последовало, и он подумал, что Беллами уже отрубился и не слышал.              — Звучит неубедительно, — спустя минуту отозвался тот совсем не сонно, в метре от него. — У Октавии другое мнение. И у Линкольна было другое.       — Не, ты какое-то время вёл себя, как полный мудак, — поправился Мёрфи. — Так все когда-нибудь сворачивают не туда, куда хотели бы и куда было бы нужно.       — Только не ты.              Это было внезапно. Но правда. И, похоже, Беллами не издевался, а говорил искренне.              — Не я, — согласился он после некоторого раздумья. — Я всегда сворачиваю туда, куда хочу. Но не факт, что в итоге мне это идёт на пользу.              Как пару часов назад вот на этом самом месте. Кто знает, что скажет Беллами завтра, когда и самогон, и суицидальный угар выветрятся.              — Почему ты это сделал? — вдруг спросила темнота совсем близко низким бархатным голосом, от которого сейчас уже ничто не отвлекало, тем самым голосом, которым его купил лже-охранник Блейк, толкавший речуги о свободе перед этим самым челноком. — Вот только не надо про шоковую терапию.       — Потому что по морде не сработало, — вылетел ответ, и хорошо, что так быстро, потому что сразу после него дыхание дало сбой.              Рука Беллами придавила его плечо к полу, скользнула через грудь к противоположному и придавила уже его, как будто обняла. Вот теперь то, что телёнок с бархатным голосом сильнее, можно было ощущать физически. Мёрфи дёрнулся, но добился только, что вторая рука придавила второе плечо и, наверное, Беллами навис над ним, но этого не было видно. Только тёплое дыхание на лице давало понять, что его губы совсем рядом.              — Пусти, — выдохнул Мёрфи, тщетно пытаясь вывернуться. Конечно, задействовать ноги ему пришло в голову, но, видимо, Беллами додумался до того же. Первым. И стряхнуть его уже не получалось.       — Почему?              Что ж тебе надо-то...              — Надо было дать тебе спокойно повеситься!       — Почему!              Вот чёрт. Надо было валить в Аркадию, когда этот псих предлагал. И ведь успокоился уже, чего его опять на истерику пробивает!              Почему, почему...              — Потому что всегда сворачиваю, куда хочу, — сказал Мёрфи в темноту над головой.       — Даже если потом жалеешь?       — Я никогда не жалею о том, что делаю, — мстительно ответил он. — В отличие от всех остальных. Пусти уже!              Он снова дёрнулся, но Беллами только прижал его плотнее, навалившись всем телом.              — Никогда? И сейчас ещё не пожалел?              А ведь это не истерика, вдруг понял Мёрфи. Всё что угодно, но не она.       Впрочем, нет. Не что угодно.       Не пожалел ещё?       Забавно было осознать, что — нет.              Он осторожно поднял левую руку, скользнув тыльной стороной ладони по руке темноты, прижимавшей его плечо к полу, и безошибочно нашёл эти чёртовы кудри.              — Не пожалел, — хотелось сказать нагло, но получилось хрипло и сбивчиво.              Этот поцелуй был дольше. И совсем не таким, как тот, дневной. Темнота скрывала всё, кроме их дыхания, тепла и тяжести Беллами, и можно было или представить себе всё что угодно, за этой темнотой, или не представлять ничего.              Беллами уже не придавливал его руками к полу, а обнимал, прижимая к себе, и почему-то сопротивляться не хотелось.                     Хочется вжаться в него плотнее, всем телом, чувствуя, как он вздрагивает, когда Мёрфи бедром задевает уже ощутимый стояк. А Мёрфи это нравится, он повторяет движение снова и снова и добивается того, что Беллами не просто вздрагивает, а тихонько постанывает от каждого прикосновения. Поцелуй прерывается, на него просто не остается сил. Зато сил хватает на то, чтобы на ощупь торопливо расстегнуть «молнию» на штанах темноты, стоны-выдохи становятся отчётливее, а в ладонь ложится тяжёлый горячий член. Мёрфи никогда не делал этого с парнями и понятия не имеет, что делать дальше, но интуитивно догадывается — да то же, что и с собой делаешь.              — Подожди... — вдруг жарко шепчет темнота и соскальзывает куда-то вниз, оставляя в ладони холодеющую пустоту и лёгкое разочарование.              Чудно ощущать неловкие пальцы на своём теле, расстегивающие ремень, застёжку, чувствовать, как с каждым прикосновением — неумелым, как и у него самого, не то что у Эмори или Онтари, — делается всё труднее дышать, всё теснее в груди и гораздо ниже... Но помогать Беллами он не торопится. Боится, что если шевельнётся — спугнёт.              И спохватывается только тогда, когда его член обхватывает тёплое, мягкое, влажное — это невыносимо приятно, это вызывает желание войти глубже, чтобы оказаться полностью в этой упругой темноте...              Но тут его богатое воображение подсовывает картинку — откуда-то из далёкой, словно чужой, жизни: девчонка на коленях перед тем бугаём, что устраивал подпольные вечеринки в интернате, её уродливо растянутые губы вокруг хозяйства бугая, слезы в её глазах и отвратительные звуки, которые издает её горло с каждым движением в нём.              Нет, только не так, только не с ним, только не Белл!              — Не надо! — рывок к ногам, ухватить психа за плечи, дёрнуть на себя... а вот теперь они, наконец, сталкиваются головами в темноте, и это слегка отрезвляет. — Не смей.       — Джон...              Он замирает, потому что это первый раз, когда Беллами называет его по имени. И ещё потому, что тот находит его лицо и гладит вздрагивающими пальцами. Это, должно быть, выглядит до ужаса идиотично, но они в кромешной темноте, никто-ничего-не-видит. И ласку можно ловить всей кожей, прикрывая глаза и закусывая губы, чтобы не позволить себе стонать, как только что Белл, и не боясь, что тот увидит, как ему это нравится. И «нравится» — слишком слабо сказано.              — Почему?       Растерянный и чуть виноватый голос заставляет Мёрфи зажмуриться, хотя и так ничего не видно. Это не твоя вина, дурак, просто...       — Не надо так, ладно? — шепчет он почти беззвучно, не объясняя, просто — не надо, и добавляет так же тихо: — Иди сюда.              Белл слышит, придвигается вплотную, снова находит его губы, зарывается рукой в волосы, продолжает ласкать их сильными, мягкими движениями, то притягивая к себе его голову для поцелуя, то отпуская.              Пальцы Мёрфи снова осторожно ловят член Беллами и гладят вдоль ствола, с каждым движением всё смелее, быстрее, чуть усиливая нажим — как обычно он делает это с собой. И тут Белл тихонько рычит, не театрально-деланно, а по-настоящему, словно стонов ему уже недостаточно. Улавливая малейшие сокращения, Мёрфи понимает, что Беллу много не надо — он кончит очень скоро. Ему хочется остановиться, чтобы продлить эти мгновения, потому что он знает — после этого больше ничего не будет, они заснут и проснутся утром чужими, далёкими, ещё дальше, чем были до Полиса. Сейчас их держит вместе только это вот кольцо его пальцев и ладонь Белла в его волосах. Смешно. Но правда.              — Джон, — шепчет Беллами, его голос прерывается, но он повторяет имя снова и снова.              И остановиться не получается. У самого Мёрфи стоит так, что в нём вот-вот что-то разорвётся, но ему сейчас плевать. Жизненно необходимо ловить эти им же и зацелованные губы и не сбиваться с ритма, потому что самое главное сейчас — это чтобы Белл повторял его имя в перерывах между поцелуями, чтобы на большее его не хватало, чтобы из его глаз ушла эта безнадёжная никомуненужность, чтобы он выкинул из своей тупой кудрявой башки все дурацкие мысли.              — Ты нужен мне, понял? — говорит Мёрфи ничего не значащие, но самые важные сейчас слова. И в этот самый момент Беллами с резким выдохом, похожим на крик шёпотом, выгибается в последней судороге в его руках, как будто именно этих слов ему и не хватало. — Не смей больше так... Ты — нужен — мне!              А потом Беллами лежит рядом, уткнувшись в его плечо, дышит всё тише и ровнее, но когда Мёрфи думает, что тот заснул, темнота вдруг спрашивает:              — А так — можно?              Разгорячённая рука обнимает его так и не опустившийся член, осторожно сжимает, выпускает, скользит ниже, ласкает яички, возвращается назад — и все это так нежно, и в то же время сильно, что внутри всё замирает, а затем сжимается в тугой комок и тут же расправляется, как будто в груди надувают шарик, и снова сжимается — в такт движениям неумелых, но таких восхитительно уверенных пальцев.              Дыхание Белла рядом снова учащается, он словно поднимается в эту сладкую гору вместе с ним. И вместе с ним срывается вниз, чтобы вместе взорваться одним из самых сильных оргазмов, которые у Мёрфи когда-то были.              А потом у них обоих нет сил ни на то, чтобы привести в порядок одежду, ни даже на то, чтобы просто отодвинуться друг от друга. А может, дело не в силах. Мёрфи понимает, что когда он провалится в сон, то сразу наступит утро, и нужно будет смотреть друг другу в глаза, что-то говорить, нужно будет подняться, собрать вещи и вернуться в Аркадию. И снова стать чужими.              Но сейчас он может притянуть уже расслабленного Белла к себе, уткнуться лицом в его пахнущие костром и потом волосы и тихонько поглаживать его по спине — так, чтобы не разбудить.              Только веки всё тяжелее, только пальцы всё ленивее, только сонное дыхание куда-то в его ключицу так убаюкивает, что сопротивляться сну всё труднее...                     Мёрфи проснулся, как от толчка. На самом деле, никто его не трогал, он спокойно лежал на спине, руки, закинутые за голову, слегка затекли, и шевелиться очень не хотелось. Но он был не один. Так что глаза пришлось открыть. В челноке было светло, в распахнутый люк задувал слабый ветерок, и значительно потеплело — должно быть, солнце уже было высоко. Повернув голову, он встретил серьёзный взгляд карих глаз.              — Доброе утро, спящая красавица, — так же серьёзно сказал Беллами, который сидел рядом, обхватив руками колени. — Я думал, ты продрыхнешь весь день.              Улыбку удержать не удалось, но тут Мёрфи вспомнил, что засыпали они в ну очень растрёпанном состоянии, и дёрнулся посмотреть, в каком виде он так красиво валяется. Оказалось, что тепло было не только от солнца — его укрывало лёгкое, но тёплое походное одеяло.              — Перед рассветом стало дико холодно, — сообщил Беллами.       — Доброе утро, — невпопад сказал он и все-таки сел, разминая руки.       — Я тебя спрошу, а ты скажи честно, ладно? — Беллами не пошевелился.       — Ладно, — согласился Мёрфи и ответил, не дожидаясь: — Нет, не жалею, нет, не спьяну, да, нужен. Ещё вопросы?       — Ага, — слегка ошарашено, но нахально сказал тот, — ещё один.       — Нет, замуж не пойду, — отозвался Мёрфи без промедления. — Меня Кларк не поймёт.       — При чём тут Кларк?       — А, то есть, про замуж вопрос исчерпан.              Пока Беллами хватал ртом воздух в поисках достойного ответа... или всё-таки силился задать свой настоящий вопрос, Мёрфи поднялся на ноги, параллельно застегивая, наконец, «молнию», и вышел наружу — природа звала расстегнуть «молнию» обратно как можно скорее.              Когда он вернулся, Беллами уже заканчивал упаковывать его рюкзак. Хозяйственно так, как свой.              — Я не помешал? — ехидно спросил Мёрфи. — Ничего, что это моё?       — Ничего, я справился, — отозвался тот, застегивая пряжку. — Держи.              Откуда-то из-за рюкзака он достал бутерброд — остатки мяса и хлеба. Мёрфи не заставил себя упрашивать и спохватился, только проглотив последний кусок:       — Мы ж вчера всё прикончили?       — Не всё. Так мы выдвигаемся? Нас искать будут, если до полудня не объявимся.              Мёрфи принял из его рук застёгнутый рюкзак.              — Выдвигаемся.              Дурацкий вопрос про бутерброд никак не давал ему покоя, но спрашивать «а ты сам-то ел?» было как-то неуместно, раньше надо было беспокоиться. Ему хотелось, чтобы этот вопрос не имел значения, как любые слова, но это было важно. Потому что он был уверен: что бы Белл ни ответил, настоящий ответ — «нет». И это почему-то значение имело.              Они вошли в лес и двинулись по дороге к поселению. Шли молча — Мёрфи думал о том, что не стоит думать о том, что всё равно от него не зависит, а о чём думал Беллами, было непонятно. Только спустя четверть часа тот вдруг замедлил шаг и остановился. Это не было знаком тревоги — скорее, следствием той самой глубокой задумчивости непонятно о чём.              — Что, завод кончился? — на автомате спросил Мёрфи, тоже останавливаясь.              Беллами повернулся, сделал пару шагов, чтобы оказаться прямо перед ним, и поднял взгляд:       — Я думаю, лучше это сразу сказать, пока мы не вернулись.              Да, конечно, лучше сказать сразу. Белл всегда за то, чтобы всё обговаривать. Он прав. Определённость, даже самая паршивая, лучше тумана и дурацких надежд, которые никогда не оправдываются: с Беллами они друг друга потеряли год назад. Как бы ни казалось, что всё наладилось или изменилось, — несмотря на то, что было у Фабрики, в Полисе... или этой ночью, смешно было надеяться, что что-то вернётся.       Не к нему.              — Ты прав, лучше, — кивнул Мёрфи, хотя больше всего ему хотелось развернуться и уйти, чтобы, вопреки своим умным мыслям, ничего не слышать и не знать. — Не парься, ничего не было. Я умею молчать, ты же знаешь. Особенно если меня не пытать, — добавил он, не удержавшись.              Беллами смотрел в упор, так, как тогда, в лифте. У него не часто бывал такой взгляд — понимающий, говорящий «да ладно!», и под этим взглядом Мёрфи вдруг стало жарко.              — То, что было... оно было. И я отлично помню, что ты сказал. — Мёрфи не успел отшатнуться, когда Беллами положил обе руки ему на плечи и притянул к себе, лицом к лицу. — Ты тоже мне нужен. Я даже не думал, что настолько. И если ты сказал это не просто так...       — Я никогда ничего не говорю просто так, — перебил его Мёрфи и придвинулся ещё ближе.              Слова ничего не значат. Только дела. Только факты.       Факт в том, что Белл вернулся.       И ещё в том, что можно или нельзя — но Мёрфи ему верил.