Сердце Королевы

Как в морозном том январе да повис на черном одеяле неба месяц, только тусклый был, невзрачный, почерневший весь от людского угара и гневной накипи душ злосчастных. Да и ничего под тем светилом не видать было. Вот и черт из печной трубы на крышу вылез, весь в саже и гари вымазанный, в серый дым, словно в платье, наряженный, смотрит вниз, обозревает владения свои. Да нет. Чернота одна. Ни черта самому черту не видно. Хоть ему, лукавому, горемычному, глаза выколи. Плюнул тогда нечистый на мохнатую, колючую ладонь свою, да и растер по месяцу, встал на цыпочки, счистил рукавом длинного камзола всю грязь человеческих помыслов. Воссиял тогда месяц ярко, засверкал золотисто-серебряным свечением, осветил всю деревеньку и окрест нее. Хотел уж взять черт месяц тот в руки, но от света разогрелся он, что сковорода на печи, только обжегся окаянный да поцарапался об острые рога месяца, как вилы направленные прямо на маленькую бесовскую фигурку. Облизал черт обиженно пальцы свои, подул на руки, взял камушек с крыши и запустил в месяц, попал точно в цель. Звякнул месяц, как жестяная банка, да и повернулся к черту полукруглой блестящей спинкой, к лесу передом. Вынул тогда черт платок из кармана, обмотал руку как прихваткой, подтянул к себе ясный месяц и запустил лодочкой по волнам густого темного неба, и студеный ветер следовал за ним, оставляя льдистые узоры в звенящем воздухе. Полюбовался тогда лукавый на дело рук своих, покрытых черной жесткой шерстью, что щетина у борова, и увидел черт, что это хорошо. Стал внимательно разглядывать, чем же там людишки за окнами своими занавешенными занимаются, какие безобразия и бесчинства от глаз праведных и не очень скрывают. Вот стоит перед зеркалом красна девица Аленка, прихорашивается. Бусы на своей белой лебединой шейке перебирает. Да все ей не то. Это ей не так. То ей не эдак. Не подходит ни одно из украшений, и все тут. Слишком просто, слишком блекло, слишком мелко, невыразительно, не сочетается с красотой ее прекрасного, свежего, молодого лица, чуть прихваченного морозным румянцем. Вот если бы… Тут Аленка кинула мечтательный взгляд через плечо назад, где на стене висел портрет заморской королевы, Акулины. Говорили, что приходит за душами тех, кто, не побоявшись прогневить Бога, обращался к гадальным картам и прочим сатанинским вещам. Плевать Аленке было на суеверия, ее ж саму все не иначе как ведьмой кликали и старались обходить стороной дом, в котором вместо иконы — проклятый портрет. Но вот на шее Акулины было дивное украшение. Подвеска позолоченная, сверкающая мелкой россыпью бриллиантов, и внизу огнем горел ярко-красный рубин, в золотую клетку окаймленный. И прятался тот рубин на могучей, пышной груди Акулины. Потому и называлось то украшение «Сердце Королевы». Оглядела Аленка придирчиво свою грудь, что двумя ладошками можно прикрыть, сравнила с богатыми формами королевы. Вздохнула горестно. Уступала, конечно. По всем параметрам уступала Аленка ведьме. Да и в колдовских чарах не сильна была, разве что духа какого могла через зеркало вызвать, да и то — только если сам дух захочет пообщаться, а случалось это крайне редко. Один раз всего и случилось, честно говоря. А может, и приснилось вообще. Но все равно. Аленка была уверена, что вот это украшение будет ей как раз к лицу. Да и говорили, что сила волшебная в этом амулете хранится. Захотела, в общем, Аленка себе этот камушек пуще неволи. Ох, не туда смотрела милая Аленушка. Не туда. Подняла бы она светлые очи свои чуть выше, увидела бы, как гневно и зло сверкнули черные глаза Акулины. Но другими мыслями была занята Алена. Да и дружок ее любезный как раз пожаловал. Кузнец Вакула. Был он хорошим малым и рассказчиком хоть куда, да не любила его Алена. Сердце не лежало. А жалко было отказывать доброму молодцу, вот и звала к себе, только ласкать себя и трогать запрещала, говорила, что до свадьбы погодить надо, а со свадьбой спешить негоже, молодые еще, глупые. Кормила его пустыми обещаниями, надеясь, что сам все поймет. А он не хотел понимать, приходил к ней постоянно, ожидая благосклонности. Вот и сейчас в дом завалился, весь такой лучезарный, с мороза раскрасневшийся, лихой. Тут-то и ляпнула Алена, что, коли правда любит он ее, то пусть достанет ей «Сердце Королевы». Попятился тогда Вакула, съежился, побледнел лицом. — Что ж ты говоришь такое, Аленушка? — запричитал он. — Да как же… я колдунью эту уговорю. Она же меня со свету сживет. Ведь говорят же, что стены вокруг ее дворца все зубьями усажены, а на зубьях тех — человеческие головы. — Ничего не знаю, — пожала плечами Алена. — Коли достанешь — твоей буду, а нет — лучше тебе и на пороге моем не появляться тогда. — Но я могу тебе такое же выковать. Даже лучше будет! — попытался вразумить Вакула упрямицу. — Не хочу подделку, — капризно топнула Алена. — Хочу настоящее. Не можешь — так и скажи. Я другого кого попрошу. — Не надо другого, — взмолился Вакула и вздохнул тяжело. — Ладно. Достану я тебе это «Сердце Королевы». — Ну вот же. Совсем другое дело, — улыбнулась Алена и поцеловала Вакулу в губы, правда, как только руки его поползли ниже ее спины, ударила по ним крепко. — Не балуй. Строгая она была в этом вопросе. Вышел тогда Вакула от нее безрадостным. Не знал он даже, как подступиться к этой задаче, не то что — выполнить. Пошел он искать ответы на дне бутылки. Напился он зелена вина допьяна, но истины так и не нашел. Закручинился он, повесил буйну голову ниже плеч, поплакал-поплакал да и завалился спать на печку. Дескать, утро-то вечера всяко мудренее. А черт злополучный тем временем пошел колядовать по крестьянским избам. Постучится в какую дверь, рожу свою черномазую, пакостную просунет, потрясет погремушкой своей с козьей башкой на острие кола, так все девицы сразу в обморок хлопаются, а парни выходят на него с крестом православным, да толку-то от этих безделушек, ежели веры истинной в душе нет. Смеется над ними черт. Живот надрывает. Постучался он таким макаром к Вакуле. А тому с пьяных да сонных глаз и не такое мерещилось. Не испугался он черта ни капли, схватил плешивого за патлы его косматые и давай его драть, метелить по дому, лупить чем в руку попадет, погремушку его сломал об колено да в топку бросил, схватил кочергу и под зад черта толкает. А потом как приложил шелудивого к печке, лицом прямо к жаровне. Взвизгнул тогда черт резаным поросенком, не хуже тех баб, что сам давеча стращал, взлетел до потолка, а приземлившись, завопил нечеловеческим голосом. — Отпусти, — говорит, — Вакула-кузнец. Я тебе пригожусь. Что хочешь сделаю. Золотом одарю или сделаю таким мастером искусным, что во всем свете не сыщешь. — Не надо мне этого, — гордо ответил кузнец. — Лучше помоги мне достать «Сердце Королевы». Тут позеленел черт и, кажется, заметно стал меньше ростом. — Ну, брат, для таких дел цена-то повыше будет, — бес деловито почесал свой грязный лоб. — Я что хочешь тебе отдам. Хочешь, руку, — вытянул Вакула вперед руки, быстро посмотрел то на одну, то на другую, решил, что правая рука ему все же нужнее, — левую… — Взмахнул, отчаявшись. — А, да хоть и правую. Черт улыбнулся довольно. Дело обещало быть веселым. — Хорошо, Вакула. — Пожалел он все же глупого кузнеца, оттяпал ему левую, неведущую руку. — Помогу я тебе. Только знай — я могу только до дворца заморского тебя довести да о встрече с Акулиной договориться. Но беседы вести с ней сам будешь. Согласился Вакула и на это. С паршивого черта хоть шерсти клок. Сорвал со стены железный одежный крюк, да и примотал к обрубку руки. Черта за пояс посадил, и они отправились в дальний путь. Близко ли — далеко ли, низко ли — высоко ли, но три года так шли они в тридесятое царство. То черт несет на спине Вакулу, то Вакула черта, что забрался прямо на загривок, да и свесил ноги с кузнечьих плеч. Шли сквозь буреломы и овраги, летели сквозь горы и холмы, плыли через реки и озера. Пару раз застревал Вакула в болоте по пояс, что приходилось самого себя за волосы вытаскивать. Или за веревкой и топором домой возвращаться. Или еще что. Но вот перед ними раскинулось море широкое, за которым как раз и стоял золоченый дворец Акулины. Башни высокие подпирают пушистые облака, полумесяцы на куполах солнечным огнем горят. Не врали слухи. На кольях крепостной стены и впрямь насажены были человеческие черепушки. Переглянулись тогда черт с Вакулой, друг на друга с тоской смертной посмотрели. Сел Вакула на плечи черту, тот разбежался, да и перепрыгнул через море-океан. Оказались прямо под воротами дворца. Обернулся тогда черт жуком-скарабеем, подлез под дверь и побежал к королеве докладывать о встрече. Уж неизвестно, что он там наговорил подданным или самой государыне, да только через некоторое время распахнулись перед Вакулой ворота дворца. Стражники ввели его под руки, как дорогого гостя. Представили прямо пред очи сиятельной Королевы. Все сверкало вокруг, все блистало, но все померкло, едва Акулина, окутанная дурманящим запахом пряностей и совершенства, вышла из-за дверей, как солнышко ясное, ослепительное, из-за туч, одетая точно в легкую дымку лазоревого утра. Вакула так и обмер, разглядывая ее с чрезмерным усердием. Была она прекраснее, чем на том портрете, что у Аленки на стене висел. И веяло от нее искушением и колдовством. Острые стрелки густо подведенных глаз устремлялись в висок. Ярко-алые губы пылали неутолимой жаждой. Маняще сиял рубин на могучей, тугой груди ее, и взгляд благочестивого Вакулы невольно нырял в прозрачность ее разлетающегося книзу, узкого сверху платья, что ничуть не скрывало, а лишь подчеркивало ее соблазнительную фигуру. Облизал пересохшие губы Вакула, прогоняя греховные мысли, смиряя желания свои плотские, неблагоразумные, что ему не иначе как нечестивый в голову напустил. — Я пришел забрать ваше сердце, — выпалил он, мысленно перекрестившись. — Мое сердце? — улыбнулась Акулина царственно. Подошла к Вакуле и нежно провела пальцами по его раскрасневшейся щеке. Спустилась ладонью по его шее, остановилась на груди, чуть придавив. Собственное сердце Вакулы готово было выпрыгнуть в ее руки или скатиться прямо к ногам. — А может, лучше я заберу твое? Зловещий, ядовитый язык Акулины коснулся уха Вакулы, обольстительным шепотком пролезая в сокровенные уголки его души, выискивая там самые темные, самые мрачные его страсти. Она мазнула его по щеке губами и поцеловала в приоткрытый рот, но роковые ее поцелуи, прикосновения ласковые, многообещающие, вызывающие в душе Вакулы невольный трепет, не сбили его с пути праведного. Не поддался колдовским чарам Вакула, не польстился ни на головокружительную красоту Акулины, ни на сладкие ее, недозволенные речи. Обнимала она его, целовала в уста сахарные, но мужественно отодвинулся Вакула от нее, зажмурившись. — Я хочу забрать ваше украшение, — сквозь зубы промямлил он. — А, это, — заметно поскучнела Акулина, теребя золотую цепочку. — Да, Ваше Величество, — Вакула открыл глаза и горячо заговорил. — Обещал я Аленушке, подруге моей сердечной, принести «Сердце Королевы», и тогда люб ей буду, а иначе лучше мне и вовсе не жить на белом свете. Отдайте мне украшение или убейте, но без него отсюда я не уйду. Нехорошо рассмеялась тогда Акулина, и смех ее зловредный взмыл под потолок и оттуда разлетелся острыми осколками. — Какой же ты глупый, кузнец! — ногтем Акулина поскребла по его щетине и сжала пальцами его губы. — Неужели не понимаешь, что не любит она тебя. И не полюбит, хоть весь мой дворец ей на плечах принеси. — Это не так, — убеждал Вакула вздымающуюся грудь Акулины. — Мы любим друг друга. И это украшение будет ей свадебным подарком. Между тем черт, все еще в форме скарабея, повис на ухе Акулины сережкой и нашептывал ей лукавые советы, как из просьбы Вакулы больше веселья извлечь и пользы. — Ох, ладно, — вдруг миролюбиво согласилась Акулина. Повела красиво и плавно головой, отбросила темные, немного вьющиеся волосы на плечо и, утомленно вздохнув, коснулась кончиками пальцев шеи, снимая украшение. — Если это истинная любовь, то бери. Она протянула цепочку Вакуле, но едва тот собрался забрать украшение, отдернула руку. — Не спеши. — Оживился на ухе ее скарабей, засучил лапками. — Я отдам ожерелье тебе, но за это через три дня ты отдашь мне то, чего сам еще не знаешь. Согласился Вакула, не раздумывая. Много чего он не знал. И ничего из этого не было ему жалко для любимой Аленушки. А что же Аленушка? Все три года протосковала она по своему милому дружочку Вакуле. Места себе не находила. Первый год вообще все плакала и плакала, в окно поглядывая. Корила себя, что в такую даль отправила ненаглядного своего. Все гадала на картах да кораблики по воде пускала, спрашивала — как он там, жив ли вообще? Может, он там лихо какое узнал. Может, смерть лютую, неминучую нашел. Может, девицу верную, покладистую встретил, и живут они там душа в душу. Но туманными были предсказания. Неясными. На второй же год прижила Алена от Вакулы ребеночка. Злые языки, правда, поговаривали, что к этому делу не только руку приложил некий краснобай и балагур Никола, залетный коробейник. Ох уж он расстарался, девиц краснощеких смущая своими песнями и ласками, удивляя гостинцами своими диковинными. А может быть, то сам черт нашкодил, когда от Вакулы отлучался по нужде. Но все это россказни были. Грубые и завистливые. Сама же Аленка души не чаяла в народившемся сыночке. Назвала его Георгием, в честь Победоносца, стало быть, а по-домашнему звала ласково Гошей. Вот сидела она, пригорюнившись, грустила опять перед зеркалом, пыталась разглядеть суженого-ряженого своего в запотевшем, тронутом теплым светом свечи стекле. И тут как есть — вышел Вакула из зеркала, на вытянутых руках вынес украшение обещанное. Обрадовалась тогда Алена, печали свои позабыла. Выхватила ожерелье, надела на шею, стала любоваться — не налюбуется, не наиграется с ним. То так к груди приложит, то по-другому, пальчиками по граненым бокам водит. Осталась довольна она подарком очень, поцеловала Вакулу горячо, даже позволила ему грудь потрогать, чтобы лучше на ней «Сердце Королевы» разглядеть. И сам Вакула счастлив был, что угодил своей возлюбленной. Только вот на глаза ему попалась люлька, висящая под потолком. И тревогой подернулось хмурое его лицо. Алена заметила его взгляд. — Ой, чего это я. Забыла совсем вас познакомить, — весело прощебетала она, доставая из кроватки годовалого мальчугана. — Это ж сыночек твой родной. Гошей звать. — Но… — Вакула несколько замялся. — Но ведь меня три года не было. Да и мы ведь ни разу… Не… это… Он совсем сник, закашлявшись. — Дурачок! — щелкнула его Алена по носу. — Так это же мне Бог послал, чтобы не горевала я по тебе. — Ну… — неуверенно почесал крюком затылок Вакула. — Вообще-то вот Христос тоже без греха родился. Так что… — Вот, — одобрительно кивнула Алена, хитро сверкнув глазами. — Какой же ты у меня все-таки умный. Но тут новая печаль сжала железными тисками сердце кузнеца. — Что такое опять? — Да… я… — потускнев, промямлил Вакула, мотнул головой в сторону Гоши. — В обмен на украшение пообещал Королеве то, чего сам не знаю. Думаю, она ребенка имела в виду. Тут Алена разгневалась люто, даром что начинающая, но все-таки ведьма. Разбушевалась она тогда не на шутку. Загрохотала громом. Засверкала молниями. Чуть огненные столпы из ладоней не пускала. — Как же ты мог, Вакула, такое наобещать! — кричала Алена. Ну и прогнала, конечно, горе-жениха с глаз долой. Сама села за стол, щеку рукой подперла. Стала думу тяжелую крепко думать. Думала-думала, как же черта да ведьму обхитрить. А на третий день из того же зеркала вышел сам черт в золоченом фраке и под руку вывел Акулину. Ахнула тогда Алена, увидев воочию ту Королеву с портрета, но когда сиятельные чары развеялись (действовали они только в ее тридесятом царстве), оглядела Аленка ее хорошенько, придирчиво, да и выдохнула с разочарованием, но и с некоторым облегчением, чего уж там. — А художник-то льстец! Наврал все, — хмыкнула она, внимательно изучая Королеву и сравнивая с портретом. — Не так уж ты хороша. — Много ты понимаешь! — вспылила, закрываясь руками, Акулина. — Зубы-то не заговаривай. Мы пришли забрать твоего сына. — Да запросто! — воскликнула Алена и дернула за веревочку, люлька с Гошей и опустилась к полу. Хотела уже взять своего сыночка и отдать Королеве. Но тот так ласково смотрел на нее. Тянулся к мамке маленькими ручонками. Лепетал что-то по-своему, угукал. Не смогла Алена зло такое над чадушкой своим любимым совершить. Повернулась к гостям не слишком-то любезным и честно призналась: — Нет. Не могу. Хотела бы. Но не могу. Сердце материнское не позволяет, — она картинно приложила руку к груди, красиво схватившись за рубин на шее. — Ну, ты могла бы просто отдать «Сердце Королевы», — подал писклявый голос черт. — Нет! — в один голос обрубили его Акулина и Алена. Красноватые солнечные зайчики попрыгали по комнате, расползаясь по потолку. — Ох. Ну и «Сердце королевы» не могу отдать, — вцепилась Алена в ожерелье. — Придется придумать другой способ, чтобы спор наш разрешить. — Да мы можем просто убить тебя, и делу конец, — бросила Акулина, оскалившись. — Ой, нет! — встрял черт, вскидывая вверх руку, потрясая крючковатым пальцем. — Убивать мы никого не будем. Это слишком просто и совсем не весело. — Не весело, говоришь? — Алена сдвинула брови, призадумавшись. Какая-то идея возникла в светлой ее головке. Она воодушевилась. — А это мысль. А давайте. Развеселите меня. Заставьте смеяться. Тогда я отдам вам Гошу. Пойдет? — О! — обрадовался черт. — Это запросто. Всем известно, что я мастер веселья и смеха, могу кого угодно до смерти рассмешить. И он стал веселить Алену. Сначала пытался ее защекотать, но она не поддавалась. Кривлялся перед ней, гримасничал, рассказывал байки про смелого портняжку, обманувшего великана. Про глупого короля, разгуливавшего по своему королевству голышом. Про хитрого солдата, который переоделся в девичье платье, чтобы побыть со своей возлюбленной принцессой в ее светлице, притворяясь ее служанкой-наперсницей. Правда, одна из служанок все же раскрыла обман, застав, как принцесса и солдат целовались, миловались и ласкались совсем не так, как велит девичья скромность. Но эти россказни не вызывали у Алены даже тени улыбки. Она отчаянно зевала и скучала, заваливаясь на стол. Тогда от бессилия черт взмахнул руками и случайно уронил на пол кувшин с молоком. Тот, конечно, разлетелся вдребезги, и по полу растеклась молочная лужа. Но не растерялся черт. Схватил со стола хлеб, кусок сыра и две зубочистки. Сделал из хлеба плот, из зубочистки и сыра — парус. А вторую зубочистку положил как весло. Сам же обернулся маленьким чертиком и запрыгнул на свой плот. Поплыл по молочной реке, напевая писклявым голоском что-то там про Стеньку Разина и княжну. Легкая, робкая улыбка коснулась глаз Алены, но быстро исчезла. — Слушай, — обратилась она к черту, головой мотнув в сторону Акулины. — А ты можешь ее превратить в кошку? Мне кажется, это будет весело. Акулина же, забыв обо всем, игралась с Гошей, и лицо ее в этот момент было непривычно добродушным и даже милым. — Отчего же не могу? — самодовольно подмигнул черт. — Могу. Лукавый хлопнул в ладоши, и Акулина только и успела, что Гошу в кроватку уложить, и вдруг стала стремительно уменьшаться, пока не выскользнула из собственного платья, превратившись в маленькую хорошенькую кошечку в черной блестящей шубке. Она мяукнула как-то недоуменно, но кошачий инстинкт взял свое, и она метнулась к молоку. Стала жадно его лакать, но тут заметила маленькое вертлявое существо и хищно цапнула его, хватая за шкирку зубами. Тут уж Аленка не мешкала. Схватила со стола горшок с похлебкой, посадила туда кошку и черта, придавила крышкой и засунула в растопленную печку, закрыв ее заслонкой. Ох, как верещали ведьма и черт. Их крики сотрясали хилую хатку от основания до крыши. Они бились в горшке, царапались, плакали, визжали, просили выпустить, бранились, осыпали Аленку страшными проклятьями и мольбами. А она только заливисто смеялась так, что ребра болели, да подбрасывала дровишек в топку. Когда суп вскипел, черт, вереща как оглашенный, вылетел в трубу, и кошка Акулина за ним следом. Только вот лукавый на небе повис, зацепившись полами фрака за рожки месяца. Акулина же, притянутая своими грехами к земле, разбилась, бедняжка, головой о порог избы. Вышла тогда Алена на крыльцо. Подобрала мертвую кошку. Стряхнула с нее копоть и сажу, о сугроб пару раз стукнула. Совсем чистенькая стала Акулина. Даже под черной шубкой белый подшерсток проклюнулся. Прижала тогда Алена к себе кошку и говорит: — У кошки девять жизней, давай следующую проживи по-человечески. И поцеловала ее в макушку между поникших треугольных ушек. И хоть Аленка была колдунья еще не слишком опытная, чудо поцелуя сработало. И обернулась мертвая кошка живой прекрасной девицей. Ну… то есть как прекрасной. И как девицей… Все той же королевой Акулиной. Правда, царственная спесь ее вся сгорела в печи да в снегу чернотой осела. Была королева золотой, а стала совсем простой. — Ну как? — спросила Алена с надеждой в голосе. — Ты уже стала доброй? Чувствуешь свет в душе? Акулина замерла, точно и впрямь обращалась в самую глубь себя, изобразив на лице самое благостное выражение, на какое только была способна. Но резко оборвала все ростки затеплившейся веры в сердце Алены. — Я так не думаю, — хмуро заявила Акулина и, гордо взмахнув головой, толкнула Аленку в дверь. — Видно, придется силой добра пробудить следующую твою жизнь, — хмыкнула Аленка и размахнулась хорошо кулаком, чтобы приручить и укротить строптивую. Акулина кое-как остановила ее руку на подлете. — Ладно-ладно. Я стану доброй. Не надо драться. И вот так стало у Гоши сразу две матери. Одна хорошая. Другая — не очень. Кто из них которая, каждый понимал по-своему. И стали они жить-поживать, да добра… — Эй. Я все еще злая, — перебила Акулина Аленку, когда та дочитала сказку и захлопнула книгу. Они лежали на полатях. Акулина у стенки, Аленка с краю, покачивая ногой люльку, над которой, позвякивая, погремушкой стучало «Сердце Королевы». — Ну, это не страшно, — вздохнула Алена, погасив свечу. — Мы что-нибудь придумаем. Она перебралась верхом на Акулину и, ласкаясь, поцеловала ее в губы, ощущая под пальцами, как бьется живое, не каменное, сердце королевы.