Пустота и море

Больше всего на свете Агеро ненавидел две вещи: упускать возможности и отпускать людей. И если возможности еще можно было худо-бедно восполнить, подстроившись под новую ситуацию и найдя в ней свои плюсы, то с людьми дела обстояли сложнее. Среди миллионов населяющих Башню существ невозможно было отыскать хотя бы двоих похожих во всем – даже близнецы оказывались разными, стоило присмотреться внимательнее. Люди были как пазлы: фрагмент должен подходить к фрагменту, не возьмешь какой попало. Наверное, именно поэтому уходящий навсегда человек оставлял после себя пустоту в чужой душе – терялся важный ее кусочек. Пустота пожирала Агеро изнутри, заставляла смотреть вокруг подозрительнее, быть осторожнее, действовать безжалостнее. Она проклюнулась в его сердце после ухода Марии, стала расползаться неизлечимым заболеванием после почти-смерти Баама, и по его возвращении не стала меньше, нет. Пустота была тем, из-за чего Агеро следил за каждым шагом Баама, опасался отпускать его слишком далеко или надолго – а вдруг он действительно исчезнет насовсем? – Господин Кун, – Баам вздохнул и взглянул внимательно. В его глазах Агеро видел всепоглощающее спокойствие, – вы слишком обо мне печетесь. Я сильно вырос за последнее время, вы же сами говорили. Ничего не случится. Баам был как бескрайнее море. В редкие минуты гнева море это становилось штормовым, способным потопить любой корабль, но чаще всего на нем царил штиль – спокойная вода под теплым солнцем. Агеро любил море. – Ты не можешь быть уверен точно, – он улыбнулся. От ощущения пустоты почти болело в груди. – Я знаю, что ты силен, Баам, но доверься мне. Тогда все будет хорошо. Баам выдохнул, прикусил губу и покорно кивнул. Сдался – на сей раз. От этого Агеро было чуточку легче, потому что Баам снова оставался с ним: в одном гостиничном номере, в одной комнате, на одном диване перед телевизором с его дурацкими вечерними шоу – только руку протяни. Он бы и протянул, чтобы ощутить под пальцами биение пульса на чужом запястье, чтобы обнять и уткнуться носом в висок, но рядом в кресле шумно поедал бананы Кроко, а на полу с гиканьем и воплями играли в карты Принц с Мисенг. Гостиничный номер, увы, бронировался на всю команду, и в этом шумном сборище Агеро не мог позволить себе всего. Он просто смотрел – на улыбку Баама, на его беседы с тупым крокодилом, на движение рук, когда он помогал тасовать и сдавать карты. Баама любили, наверное, так же сильно, как море с его грозным величием. Даже Агеро со своей пустотой в сердце. – Господин Кун, – когда они, наконец, закрылись в комнате, Баам снова вздохнул, – мне завтра нужно на отдельную тренировку с госпожой Хва Рьюн. Вы же пока будете тренировать господина Ванг Нана и остальных? Они в вас нуждаются больше меня. – Ты слишком ей доверяешь, Баам. Это опасно. Она отличный Провожатый, но... ты и сам все знаешь, – Агеро недовольно поморщился и обнял Баама, прижавшись щекой к его виску. Тот молча обнял в ответ, и они замерли, чутко прислушиваясь к шуму в коридоре. Там ходил, громыхая, Кроко, с искрами и гонениями Ванг Нана ложилась спать Ихва, смеялся неугомонный Принц, и тишина казалась тем, что никогда не придет в их номер. Но она пришла: все успокоились, и в наступившем безмолвии каждый шорох казался необычайно громким. Пустота в сердце ощущалась меньше, когда Агеро в этой тишине толкал Баама на кровать и нависал сверху. Все происходило постепенно и медленно – им совсем не хотелось торопиться. Баам дышал тихо и прерывисто, щурился в разгоняемом ночником полумраке, и Агеро разглядывал его с улыбкой, одной рукой расстегивая свою рубашку. – Господин Кун, – голос Баама напоминал перешёптывание волн, – а когда мы... расскажем всем о нас? Баам был сама наивность. Это казалось Агеро даже милым, и он не мог сдержать легкого смешка. – Не сейчас. С такими делами не торопятся. Баам улыбнулся в ответ. Его доверие Агеро чувствовал едва ли не кожей, и от этой мысли его бросало в жар. При всей своей силе и упрямстве Баам слишком открывал душу, словно не боялся, что это может ему навредить. История с Рахиль его немногому научила. Глупый Баам. Только Агеро мог оградить его от опасностей. – У вас большой опыт, господин Кун? – в голосе Баама звенел легкий смех. Агеро фыркнул и позволил ему обнять себя за шею, а сам зашарил ладонями по его телу, то забираясь холодными руками под задравшуюся футболку, то борясь с никак не поддающимся ремнем. – Не то чтобы очень. Но Харакири-бой наверняка отреагирует на новость слишком остро, а тупой крокодил снова будет спрашивать, можно ли есть «отношения» и «секс между мужчинами». Смех Баама зазвучал громче, и Агеро пришлось заткнуть его поцелуем. Он никогда не считал постыдным то, что происходило между ними – просто знал, что в случае раскрытия приятный вечер и ночь однозначно будут испорчены чужими криками и изумлением. Тогда вернется пустота. А еще они точно не выспятся, и завтрашний день пройдет не по плану. – Господин Кун, – шепот Баама обжигал губы. В светло-карих глазах отражались золотистые блики света от ночника, – значит, вас тревожат не наши отношения. Но что тогда? Я могу помочь? Агеро нехотя выпустил из рук уже расстегнутый ремень. Громко, почти звонко звякнула тяжелая пряжка. – С чего ты взял, что меня что-то тревожит? – Вы искусственно улыбаетесь. Агеро покачал головой и скинул с плеч рубашку. Тянущийся с приоткрытого окна холодок неприятно прошелся по оголенной коже. – Тебе кажется. – Я же знаю, что нет. Баам приподнялся на локтях, снова глядя с излишним вниманием. По воображаемому морю бежала легкая рябь. Агеро оставалось только в легкой досаде потереть переносицу. Глупый-глупый Баам. Заботится о других больше, чем о себе. И вот как его отпустить куда? – Давай не сейчас? У нас вроде намечалась ночь страсти, как говорят в этих кинороманах Андросси, а не задушевная беседа. Баам с удивлением вскинул брови. – Разве одно другому сильно мешает? Агеро задумчиво оглянулся на выпуклость на собственных брюках. Желание не туманило разум, но долго тянуть и философствовать было не слишком приятно. – А ты сам не чувствуешь? – Ну... – Баам замялся, опустил взгляд вниз. На его щеках и скулах (и что забавно – ушах) выступил румянец. – Немного? Если бы про Избранных снимали детский мультфильм, то Баам бы мог стать прототипом главного героя. Например, какой-нибудь плюшевой игрушки, очаровательной своей незамутненностью. Агеро фыркнул от внезапной ассоциации. – Поэтому всё потом. Утром я тебе расскажу все подробности. Только не про пустоту. Потому что тогда его могут принять за собственника. – Обещаете? – блики света в светло-карих глазах напоминали солнце. – Обещаю, – Агеро разве что пальцы за спиной не скрестил. Улыбнулся, – как обычно, – потянулся к Бааму, чтобы повалить его обратно на кровать и начать стягивать кажущиеся лишними джинсы. Мелькнула мысль, что надо было еще выключить этот несчастный ночник, но Баам впился ногтями в плечи Агеро, и мысли исчезли за болью и удовольствием. Они никогда не занимались сексом громко. Баам утыкался лицом в подушку и в нее цедил сдавленные вздохи-стоны, кусал наволочку, и Агеро старался не потревожить покоя спящих сокомандников, до боли закусывая нижнюю губу. Не было между ними и животной, накрывающей с головой страсти: если Баам чувствовал боль от неосторожного толчка, то невольно царапал простынь, сильно прогибался в спине, и Агеро замедлял темп, свободной ладонью осторожно поглаживая его между напряженных лопаток. В такие минуты Баам казался Агеро всем. Его солнечный свет, его прикосновения, его хриплые судорожные вздохи и слабые улыбки – Агеро захлебывался в ощущениях, как захлебывается тонущий в горькой морской воде. Ощущения эти не оставляли его и после оргазма, когда они с Баамом долго лежали в молчании, изнеможенные, но довольные. – Спокойной ночи, господин Кун, – сонная улыбка Баама смотрелась очаровательно. Как у той игрушки из воображаемого мультфильма. – И тебе. Перебирая чужие темно-каштановые волосы, Агеро обещал себе, что это море будет только его. Может, еще Кроко и остальных, но той стороны, что была знакома Агеро, они никогда не смогут увидеть. Пустоты он почти не чувствовал. Она возвращалась наутро, когда он вставал самым первым и уходил по делам, оставляя Баама уютно дремать в одиночестве.