Мечты.

      Солнце яркими лучами пробивается сквозь летнюю листву, окрашивая её во все оттенки, от жёлто-салатового до тёмного хаки в тени. Солнце слепило меня весь день, и здесь, под укрытием зелени, я чувствовал, будто попал в рай. Ветерок хоть и был тёплым, но здесь уже не ощущался дуновением пекла. По приезду, я прошёлся по городу, но смотреть в Нэшвиле особенно не на что, поэтому я довольно скоро уселся на скамье в парке. Не помню, каким этот город был в мой прошлый приезд, был ли уже отстроен даун-таун с его рогатой высоткой, уродливо возвышающейся над низенькими классическими американскими постройками в пару этажей. Она мне напоминает башню Саурона, пугает и отталкивает. Возможно, даун-таун был, просто я его не видел, ведь всё время проводил в пригороде у своей тёти. Если сидеть вот так в парке, прикрыв глаза, блаженно нежась в тенистой прохладе, то сложно понять, что ты в Америке, а не в одном из многочисленных парков Сеула. Разве что иногда, то тут, то там, раздаётся английская речь.       Решение приехать сюда снова не было спонтанным. Я не гонюсь за знаниями, не думаю, что университеты родной Кореи хоть чем-то уступают местным. Это всё стереотипы. Неоправданные. Погоня за престижем. И мне, парню, которого выгнали из дома родители, пока не до учёбы. Но я почти пятнадцать лет ждал момента, когда смогу приехать в Нэшвил штат Тэнесси опять. До тёти ещё полтора часа езды на автобусе, а мне не хочется двигаться, потому что воспоминания опутывают тонкими ниточками, проникая в каждую клетку, связывают по рукам и ногам. Я уже по привычке тереблю смешное пластиковое колечко с голубым цветочком, что висит на моей шее и вспоминаю прикрыв глаза, того кто мне его подарил.       Долговязый мальчишка, на год или два старше, с яркой, ослепляющей улыбкой. Я тогда ни слова не понимал по-английски, а он корейский знал очень плохо, хоть и жил в корейском районе, том самом, где и моя тётя.       Кажется, словно это было прямо здесь, хотя конечно это не так. Такая же скамья в парке под деревом, такое же яркое солнце, его сухие тёплые губы на моей щеке и пластиковая «драгоценность», которую он с трепетом нацепил на мой пальчик. Сейчас эта игрушка мне даже на мизинчик не налезет. Мне было пять лет, но я понимал, что обычно, мальчики дарят колечки девочкам, да только его блестящие карие глаза с хитрым прищуром и аккуратные губы, что складывались в идеальное сердечко, прежде чем растянуться в широкую, сверкающую улыбку — зачаровывали, словно спираль гипнотизёра, отключали голову. Хотелось вечно держать его за руку и носиться по футбольному полю у его школы или вместе есть мороженное, валяясь на сочном газоне, разглядывая облака. Я помню, как по началу, мне казалось, что хён ест слишком много шоколада, и на его губе всегда остаётся крошка сладкого. Мне, с младенчества страдавшего аллергией на это ароматное лакомство, каждый раз при встрече хотелось снять эту крошку пальчиком и отправить себе в рот, чтобы понять — какой же он на вкус, этот дивный шоколад. Уже позже, узнал, что это родинка, однажды не выдержав и спросив, наконец «Чоколэд?» указав пальцем на маленькую точку. Хён рассмеялся и закачал головой отрицательно, потерев пальцами губы в качестве доказательства. Очень жаль, что я не помню его имени. Я звал его «хён», а он меня «ТэТэ». Мы не понимали ни слова друг друга, но нам этих слов и не нужно было. В детстве всё проще, взаимосвязь на уровне телепатии, голова ещё не забита ненужным мусором, мозг не перегружен. В детстве мы видим и чувствуем гораздо больше, чем кажется взрослым.       Я надеюсь встретить его снова, здесь. Хоть и не верю до конца, что у меня получится. Мой «хён» наверняка очень изменился, и навряд ли вспомнит неуклюжего ребёнка с длинными спутанными волосами, но всё же… У меня за спиной — ничего. Дома не ждут, денег на счету едва хватит на обратный билет. Я приехал сюда увидеть его, но ещё больше мне хочется снова почувствовать то, что я чувствовал в детстве. Свободу и крылья за спиной, и ощущение, что у меня впереди ещё много хорошего. Взросление делает из нас инвалидов, обречённых, больных людей. Редко кому удаётся сохранить способность мечтать не оглядываясь на реальность и возможности. Я был уверен, что меня любят и примут любым, но моему отцу не нужен сын, который «Тупо просирает целый год», который «Извращенец» и «Выблядок», так он сказал. Мама плакала, но ничего не сделала, когда чужой, уже, для меня человек, выталкивал меня за дверь в промозглую апрельскую ночь, после прислав вещи в огромной спортивной сумке со своим секретарём в дом моего друга, который меня приютил. Я не обижен, я даже понимаю. Папа не знает ничего кроме того что нужно жить как все, «достойно», чтобы другие ничего дурного не подумали. И зачем ему такой сын как я? Жаль, что я у них один, может, будь у них второй ребёнок, он был бы «нормальным». Время бежит незаметно, забирая с собой плохие воспоминания, солнце опускается к горизонту и вечер грозится вот-вот наступить. Я медленно бреду к остановке, толком ещё не выйдя из состояния задумчивости, что сизым дымом застилает инстинкты, понимаю это только когда расплющиваю нос о чью-то спину, когда запнувшись, начинаю заваливаться вперёд. — Эй! — голос хриплый, но звонкий, окончательно заставляет очнуться. — Смотри куда… Ох… Ты в порядке? — молодой человек с крашенными в каштановый волосами, протягивает мне свою изящную ладонь, задерживая взгляд на пластиковой побрякушке на тонком кожаном шнурке, что валяется неподалёку. Кажется, я порвал шнурок, когда падал и теперь моя «драгоценность» сиротливо лежит на сером тротуаре, рискуя быть раздавленной каким-нибудь прохожим.       Я цепляю шнурок пальцами одновременно с незнакомцем, соприкасаясь с его кожей. — Это твоё?       Киваю, всё ещё не поднимая глаз, пытаясь вырвать дорогую мне вещицу из рук парня, но тот не отпускает: — Подожди, где ты его взял? — поднимаю взгляд на любопытного незнакомца и замираю на секунду. Передо мной молодой кореец, его глаза удивлённо округлены. — Мне подарили… — бубню я, пытаясь понять, верно ли построил предложение. — Ты не местный? Давно приехал? — Эм… Простите, но мне нужно идти.       И тут происходит невероятное. Незнакомец улыбается. То есть, в этом конечно нет ничего странного, все улыбаются, но его губы складываются в то самое сердечко и ещё я замечаю родинку на верхней — таких совпадений не бывает. Мне кажется, что проходит вечность, пока я заставляю себя оторвать взгляд. Незнакомец, то есть теперь уже, мой хён, улыбается ещё шире: — Где ты его взял? У тебя есть сестра?       Мысли путаются, я чувствую, что внутри разрастается что-то большое, словно маленькое испуганное чувство, запертое в клетке, вырвалось на свободу и становится большим и горячим, расправляя красивые, мощные крылья. — Где ты взять кольцо? — говорит мой хён на ломанном корейском, от чего я прыскаю, не выдержав накатившей бури эмоций. — Твоя иметь сестра в Корея? — Хён… — перевожу дыхание. — Моя не иметь сестра, — бормочу я, всё ещё посмеиваясь. — Это моё кольцо, мне его подарили — я не говорю, кто подарил, потому что хён не узнал меня, видимо, да ещё и без конца про какую-то сестру спрашивает. — Тебе? — он растерянно опускает уголки губ.       Киваю на скамейку поблизости, предлагая присесть, и он согласно плетётся за мной следом. Наступать немного больно, кажется, я подвернул ногу, когда падал. Только когда мы пытаемся сесть, я осознаю, что наши пальцы всё ещё соприкасаются с зажатым в них шнурком. Хён вздыхает и раскрывает рот, словно хочет что-то сказать, но потом снова закрывает и вздыхает ещё тяжелей. Мне становится безумно жалко его, такого потерянного и непонимающего, тёмные глаза шарят по тротуару, а затем замирают на пластиковой побрякушке: — Пятнадцать лет назад, я подарил точно такое же одной девочке, она приезжала на лето… У тебя точно нет сестры? — мотаю головой отрицательно, теперь всё ясно, обидно, конечно, что меня спутали с девочкой. — Она была такой хорошенькой. Знаешь, я даже корейский стал учить, чтобы поехать в Сеул и найти её. Её звали Ким Тэхён, точно не знаешь такой? — Знаю, вообще-то, — с трудом сдерживаю рвущийся наружу хохот. — Хён, я — Ким Тэхён, только вот оказия — вовсе я не девочка, — дальше сдерживаться становится невозможным, и я смеюсь от души, глядя на округлившиеся глаза старшего и его приоткрытый в удивлении рот. — Ты ТэТэ? Но я думал… Подожди… Ты ведь совсем не похож… — А так? — я сжимаю щёки ладонями, отпуская таки шнурок, моргаю глазками и выпячиваю губки, сложив их бантиком.       Хён сначала смотрит серьёзно, словно и в правду пытается разглядеть во мне девчонку, а потом расслабляется и смеётся вместе со мной: — Но… Тэ. т-твои волосы? — он протягивает ладонь и ерошит мои жестковатые, высветленные пряди. — Они же были… — В детстве, я никого не подпускал к своей голове, до истерики, ни с расчёской, ни с ножницами и родители решили, что когда-нибудь это пройдёт, на тот момент, пустив всё на самотёк. А хвостик… Ну, знаешь, в какой-то момент они стали мне мешать и я попросил тётю… — Ну, ты даёшь! — он лупит меня по бедру, вызывая новый приступ смеха. — Разрушил мечту всей моей жизни за минуту! Я ж уже всё до свадьбы продумал, — сгибается пополам, шумно выдыхая, и тоже смеётся, только как-то обречённо. — Хён, а я правда был милашкой? — спрашиваю через минуту, кое-как успокоившись. — Угу… — он разглядывает носки своих конверсов и поджимает губы. — И вот что теперь делать? А ты как вообще здесь? — Я к тебе приехал, хён… — сердце пропускает пару ударов, потому что я сам не знаю, зачем я тут, на что надеялся. Нет, я ни капли не жалею, о том, что сказал родителям правду и прилетел, только… Основная цель, и без того призрачная и некрепкая, растаяла. Хён меня не помнит, помнит какую-то девочку. И смотрит на меня сейчас, если не с отвращением, то с разочарованием точно. Хён помнит девочку, собирался искать её, создать с ней семью, детей нарожать, скорее всего. А со мной не нарожаешь… — Как всё плохо, да, хён?       Он жмурится, подставляя лицо лучам солнца, и я снова пропадаю, заглядываясь на мягкие черты, на блеск гладкой кожи и влажных розовых губ. Пусть я ему не нужен, зато теперь я знаю точно, что он реальный. И чувства внутри меня — реальные, не воспоминания обмотанные сотнями слоёв тёплых грёз, всё по-настоящему. Человек, которого я помню, сейчас прямо передо мной, совершенно другой и в то же время точно такой же. Кажется, что как тогда, в детстве, хён схватит мою руку и поведёт за собой на футбольное поле, рассказывая что-то очень громко и активно, я пробормочу в ответ «Угу, угу», а он примется подпрыгивать и размахивать руками так, как будто на него напал овод, пытаясь объяснить мне хоть что-нибудь жестами. Или повернётся с улыбкой, зажмурит глаза ещё сильней и коснётся точёными губами моей щеки. И вроде нет между нами неловкости, словно виделись только вчера, но чувствуется, что ближе уже не стать. И от этого неприятно тянет в груди, словно я потерял что-то очень важное. — Прости… — выдыхает и опускает голову. Не берёт за руку и уж тем более не целует. Это слово должно успокаивать, но на мне оно работает иначе. ***       У меня всего одна ночь на двоих с хёном. Выпрошенная мной, почти слёзно. Уже завтра утром я улечу, оставив позади сбывшуюся, пусть и не полностью, мечту и не совсем оправдавшиеся надежды. Хосок (именно так зовут моего хёна) смущённо улыбается, примерно до второй бутылки пива, потом смотрит на меня неотрывно, пытаясь найти сходство с маленькой большеглазой девочкой из детства, и окончательно сдаётся, вдруг, неожиданно перебив в самом разгаре смешной истории, когда я растягиваю губы в улыбке. — Это ты… — выдыхает почти печально. И мне эта обречённость бьёт под дых, потому что я знал, кого хотел увидеть, а он — нет. И, конечно, он не готов. Нельзя назвать это любовью, возможно… Кто-то будет смеяться даже, но прямо сейчас, рядом с ним я чувствую себя слишком хорошо и спокойно, кутаясь в исходящую от него ауру родного человека. Родного не по крови, но по внутреннему, неуловимому состоянию единения. У нас есть связь. И может я не прав, не все дети могут понимать друг друга без слов, может только мы с хёном: — Хосок… Ты прости меня, ладно? — я поднимаюсь на ноги с холодного уже бетонного бордюра. Город передо мной сияет, переливаясь разноцветными огнями витрин и ночных фонарей. — Я оказался не тем… Я зря приехал? Может, не стоило, тогда твоя мечта… — А что с твоей мечтой? Зачем ты… Зачем искал меня? — Я гей, — моя ненужная искренность повисает в воздухе тонкой раздражающей плёнкой, режущейся о молчание. — Я просто подумал, почему бы и нет? Я окончил школу, взял год на раздумья, меня выгнали из дома и неизвестно когда ещё… Почему не сейчас? Я ведь помнил тебя всё это время. Никого из детей кроме тебя… И твой подарок, — рука привычно сжимает игрушку под футболкой. — Он как талисман для меня. Это странное чувство… Не любовь, конечно, не пугайся… Просто и сейчас мне с тобой хорошо, как тогда. Я не ошибался и это всё, — обвожу руками улицу. — Всё не зря, хён. Спасибо, что встретился мне тогда и сейчас.       Он смотрит долго и молчит, и я наверняка знаю, что он сейчас чувствует по отношению ко мне — ничего. И это лучше, чем ненависть и злость, ведь я тот, кто его розовые грёзы порушил одним своим появлением, может он всё это время жил ими? Как и я… — Хён, у меня самолёт в пять. Я пойду. Ты прости, — на часах только-только двенадцать и что делать целых четыре часа в чужом городе, мне совершенно не понятно, но глаза печёт, а к горлу подкатывает тяжёлая горечь и хочется бежать прочь, как в слезливых мелодрамах, упасть на колени и реветь, пряча лицо в ладонях.       Я делаю шаг, два, словно в замедленной съёмке, ноги двигаются с трудом, будто воздух загустел. Небо над головой чёрное, в нос бьёт смесь запахов бензина и фастфуда, откуда-то доносятся звуки весёлого кантри и визг девушек. Я уже подумываю пойти туда, посмотреть на танцующих людей, когда на моё плечо ложится тёплая ладонь. — И куда ты? — голос в тишине тёплой ночи кажется особенно громким. — Тебе до самолёта ещё долго. Не убегай.       А мне хочется. Очень. Прямо сейчас, стряхнуть прожигающую руку и бежать, куда глаза глядят, не оборачиваясь. Я и сам не знаю что это, но обида захлёстывает, переворачивает всё внутри. Я делал это всё только для себя, но всё равно… Как бы я не убеждал себя… Чем дольше я рядом с ним, тем грустней мне расставаться, и, так не бывает, но мне очень нравится человек, которого я почти не знаю и знаю одновременно. Это мой хён. И как же я хочу, чтобы он взял меня за руку, неосознанно тянусь сам, подхожу ближе, утыкаясь лбом в ключицу: — Хён… если ты не собираешься делать со мной то, что планировал делать с той девочкой из детства, то отпусти, ладно?       Ладонь исчезает с плеча почти сразу же, лишь на секунду дрогнув. Я дёргаю лямки рюкзака нервно и разворачиваюсь на одних пятках. Теперь идти легче, теперь всё сказано. Вроде.       То, что маленький пластиковый талисман пропал с моей шеи, я замечаю уже в самолёте и принимаю это как знак. Знак того, что детство кончилось, а детские мечты остались позади и нужно искать новые. ***       Новые мечты не находятся, ни через месяц, ни через два. В маленькой съемной комнатке, за которую я отдал огромный залог, лениво трещит вентилятор. Он не спасает. Август в этом году превращает Сеул в филиал ада. Я моюсь по пять раз в день и всё равно чувствую себя липким и грязным. На работе полегче. С моим знанием английского, меня легко взяли официантом в хороший ресторан, огромный зал которого отлично охлаждается кондиционерами. На выходных время течёт слишком медленно, спёкшийся мозг отказывается усваивать информацию из учебников и справочников — нужно готовиться к поступлению, осталось не так уж и много времени, а подготовительные курсы мне не по карману пока. Я жду вечера, чтобы выйти из душного жилища, раскрыв окно настежь, и прогуляться, наслаждаясь вечерней прохладой, у реки Хан. На том берегу светится город, на зелёных спусках, то тут, то там видны молодые парочки. Я засматриваюсь на идущих впереди парней, те гуляют вдвоём, изредка соприкасаясь голыми локтями и смущённо переглядываясь, и думаю о том, что когда-нибудь, такие как они и я, тоже смогут гулять, взявшись за руку и сидеть рядом на траве, сплетая пальцы, любоваться отблесками на неспокойной воде. Наверное, это может стать новой мечтой, только тут мало что зависит от меня…       Где-то впереди, я слышу громкий голос и поначалу сомневаюсь, но чем ближе, тем чётче: «Вы знать Ким Тэхён?»       Замираю на месте на секунду, потому что быть этого не может, но через несколько шагов вижу его, красивый в свете закатного солнца, стройный и слегка сгорбившийся от усталости, мой хён цепляется за прохожих, задавая неловкий и странный вопрос. — Хён? — мой оклик звучит неуверенно, вполне может быть, что у меня галлюцинации, и сейчас, я лежу в своей комнате без сознания от теплового удара. — Хосок-хён! — окликаю громче, а потом он поворачивается и мне, очень хочется, чтобы это не было сном.       Хосок смотрит на меня с радостью и осуждением одновременно, преодолевает расстояние между нами в несколько мелких шажков, а потом открывает рот и: — Тэхён-а, как ты мог уйти из дома? Я приехал, а тебя нет… и твои родители, я обошёл столько улиц за этот день! И где тебя искать? Где? Здесь так много людей, Тэхён-а, Сеул такой большой, как ты мог? Я думал я с ума сойду, я думал, что не найду тебя, понимаешь? А твоя тётя дала мне только один адрес, а тебя там нет! Что я должен был… — Хён! — я прерываю его тираду, лишь вдоволь насмотревшись на прекрасное лицо и сотни эмоций на нём отобразившихся. От гнева, до безмерного счастья, глаза блестят влажно, а губы подрагивают: — Я думал, что не найду тебя больше, идиот, ты хоть понимаешь? А мне ведь надо… надо вернуть тебе… — он стягивает рюкзак и недолго копается в нём. — Вот, — на тонких пальцах повисает мой талисман, тускло сверкая блёстками на голубом пластике. — Ты убежал, а оно упало, я подобрал, но не смог…, а теперь, знаешь… Мне плевать парень ты или девушка! Я хочу делать с тобой всё! — он вдруг краснеет и опускает глаза. — Это моя мечта. Настоящая. — Хён… Так не бывает, ведь? — Я опоздал? — он смотрит почти умоляюще. — Ты не мог бы простить меня?       А я не могу сказать ни слова, потому что так не бывает. Три встречи, две из них случайные, нереальные просто. Какова вероятность встретиться вот так в огромном, переполненном людьми городе? Наверняка, близкая к нулю. Я не могу ответить и вместо этого, беру хёна за руку, переплетая наши пальцы, и тяну в сторону своего дома. Очень скоро он подстраивается под мой шаг, вздыхает пару раз, словно собирается сказать что-то, но потом сдаётся. Мы идём молча, рука в руке, ночь медленно опускается на нас, даря блаженную прохладу. Вдвоём — слишком приятно, слишком хорошо, чтобы быть правдой.       И кажется, сегодня, сбылась и моя новая мечта.