Грань

Трели флейты волнами струились меж позолоченных стволов ив, настолько тонких, что казалось, будто их сломит даже слабое дуновение эльфийских ветров. В густой сочной траве путались ноги, почти заставляя сбиваться с ритма танца, и Джеджун с каждым шагом старался выше подняться над землёй, всем своим существом желая превратиться из обречённого на земную жизнь эльфа в лёгкую фэйри, не привязанную даже к небу — своему дому, своему источнику силы, своему дальнему предку. Он бы отдал всё: голос, заставлявший птиц замолкать в зачарованном восхищении, красоту, затмевавшую прелесть самого нежного цветка, лёгкость поступи, оставлявшую в неведении даже чуткую лань. Всё, лишь бы отпустить из тесной груди клюющуюся и царапающуюся когтями привязанность, которой не место было под сенью эльфийского леса. Вслепую взмахнув руками, Джеджун задел пальцами шершавые стволы деревьев, цветущих здесь ещё до его зачатия. Едва приоткрыв глаза, он почувствовал, как ресницы коснулись шёлковой повязки, лишающей его способности видеть. Изнутри вырвался судорожный вздох, и пыльца сладковатой горечью осела на языке, заставляя облизнуть пересохшие губы. Череда неровных шагов, спрятанная за широким, цвета застилающей здесь всё дымки платьем, взмах рук, легко теряющийся в колеблемых ветром ветвях — и Джеджун застыл, прижавшись спиной к стволу тёплой ивы. В то же мгновение флейты оборвали свои трели, оставив лес в объятиях летней тишины. И в этой тишине медленно, будто дракон, поднимающий голову после многолетнего сна, загремела тяжёлая дробь барабанов. Она доносилась со стороны поля, отделённого от эльфийского леса неширокой дорогой, и насквозь прошивала редкий подлесок, теряясь между замшелыми исполинами, прячущимися в сердце эльфийских владений. Вслед за барабанами зазвенели и легкомысленные лютни со скрипками, заставляя Джеджуна зарыться пальцами ног в мягкую землю. Его тело превратилось в натянутую тетиву, готовую в любое мгновение сорваться с плеча и обжечь владельца хлёстким ударом. Под ногтями заскрипела кора, почти сдираемая от силы, с которой Джеджун вцепился в ствол дерева. Медленно, всё ещё пытаясь воззвать к своему рассудку, Джеджун потянулся к шёлку, сковывающему его взор. Никто не запрещал эльфам наблюдать за людской частью ритуала, но и одобрения среди старейших этим не заслужить. Джеджун с трудом сглотнул и распахнул глаза, впиваясь жаждущим взглядом в танцующих меж полных колосьев пшеницы жителей соседней деревни. С присущей им тяжестью в поступи и резкостью движений они исполняли танец, восхваляющий подаренный предками мир между двумя слишком разными расами, благодарящий землю за щедрый урожай, ликующий из-за благосклонности восходящего каждой день светила. Танец столь же древний, что и самые старые деревья эльфийского леса. Имеющий место быть каждый год, значащий нерушимость магической грани между мирами людей и эльфов. Джеджун ненавидел Летнюю песнь с той же силой, с какой он месяцами ждал этот священный ритуал. Она заставляла его сердце заходиться в неистовом ритме, навязанном барабанной дробью, само существо его она делала непокорным, противящимся устоявшемуся порядку вещей, принуждала неотрывно следить за рваными движениями танцующих людей. Никто из них не был красив по эльфийским меркам: их лица были почти жёлтыми от беспощадного солнца, фигуры их лишены были восхваляемой эльфами тонкости и лёгкости, сухие волосы коротко отстригались, едва давая закрыть лбы и уши. Да и одежды на них, пусть праздничные и яркие, всё равно не сравнить с эльфийскими шелками и лёгкими газовыми тканями. Джеджун выдохнул, едва не позабыв снова наполнить воздухом лёгкие, стоило следующей группе танцоров выйти вперёд. Повязка в его руке смялась в судорожной хватке пальцев, и ноги сами шагнули ближе, почти давая всем разглядеть себя меж золотых стволов и окутавшей владения эльфов дымки. Джеджуну как-то удалось услышать его имя, выкрикнутое кем-то из людей после окончания ритуала пару лет назад. А осветившая затем лицо человека улыбка навсегда отпечаталась в памяти, выжженная раскалённым сердцем. Юнхо всегда танцевал так, словно это последний его танец, последний его день, последняя его жизнь. Яростные движения заставляли Джеджуна хватать ртом воздух, задыхаться от бешеного стука сердца, гореть желанием стать рядом с ним и слиться в едином порыве запрещённой пляски, дополняя его страсть и силу своим огнём и лёгкостью. Сосредоточенное лицо и изредка пробивающаяся сквозь уверенная усмешка делали Джеджуна слабым, таким слабым, что он готов был нарушить все писанные и неписанные законы, лишь бы заглянуть в самую душу этого человека. Если бы только Джеджуну не втолковывали с пелёнок, что даже имей он шанс покинуть родные леса, никогда эльф и человек не смогут соединить свои дороги на пути к смерти. Никогда не сойдутся они ближе, чем им позволяет ритуал Летней пляски. Об этом пели древние баллады и рассказывали передаваемые из уст в уста легенды. Об этом шептали деревья и спелые колосья пшеницы. Солнце, целовавшее его лицо, когда он взбирался на верхушки вековых исполинов, напоминало о неумолимом конце каждого неравного союза. Поэтому Джеджун только смотрел, вбирая в себя каждое мгновение танца этого человека: его лицо, его фигуру, его низкий поклон в конце, отдалённо слышимый тембр голоса, кажущуюся тяжесть рук на плече у друга, твёрдую поступь на пути домой. И соскользнувший с шеи тяжёлый медальон, тускло блеснувший в свете клонящегося к земле солнца. Легко подтянувшись, Джеджун спрятался в густом золоте листвы, не желая видеться со своими родичами, исчезавшими один за другим в чаще леса, и дожидаясь падения ночи.

***

Деревня будет гудеть до рассвета, открывая самые лучшие бочки пива и продолжая кружиться в хороводе цветастых юбок и расшитых рубах. Те, кто помоложе и повыносливей пойдут встречать восход к реке, запалив там кострища и попрятавшись в их тенях. Юнхо, обычно не упускающий возможности развеяться и отдохнуть перед сезоном сбора урожая, сейчас метался меж тем, как зазывали его к общему огню приятели и как в вороте рубахи холодило кожу отсутствие подаренного дедом медальона — старой семейной реликвии, полученной, по рассказам, от эльфов в том далёком прошлом, когда ещё не стоял между двумя их мирами барьер древней магии. Потерев рукой зудящую кожу, Юнхо махнул приятелю, неспешной походкой отправляясь в сторону опушки леса. Ночь в тот день была безлунная, но золотом тлеющий вдали лес давал достаточно света, чтобы привычные к земле ноги несли его ровно и бездумно. И воздух оставлял пряное послевкусие, побуждавшее остановиться, вдохнуть полной грудью и осмотреться кругом — впитать в себя дух полной магии летней ночи. Ровный ритм шагов сбился, когда впереди, у самого края поля, меж шелестящих колосьев пшеницы, Юнхо разглядел застывшую на коленях фигуру… нет, не человека — эльфа. Длинные волосы его багряным золотом лежали на плече, а тонкие одежды колыхались на ветру, почти теряясь в пшеничном море. У Юнхо перехватило дыхание. Он никогда раньше не видел эльфов так близко — те даже во время танца казались частью леса, прячась среди высокой травы и тонких деревьев, создавая иллюзию того, что не живые это существа из плоти и крови движутся меж стволов, а духи самой природы резвятся, празднуя вместе с людьми. Лишь бы не спугнуть. Осторожно шагнув вперёд и поморщившись от того, как зашелестели в ответ сухие стебли, Юнхо стал подбираться поближе, забывая дышать и стараясь не моргать — вдруг чудное видение исчезнет? Но оно не исчезло ни через два шага, ни через двадцать — оно вообще почти не двигалось, поглощённое своим занятием. И когда Юнхо подошёл ближе, чем на пять локтей, не подало вида, что заметило присутствия рядом человека. Его гораздо больше интересовал лежащий на раскрытой ладони медальон эльфийской гравировки, потускневший от времени, давно потерявший присущую ему ранее изящность формы и точёность линий. Оборванная цепочка тонких звеньев утекала сквозь пальцы шёлковой лентой, разбавляя тишину звоном пойманного ветра. Юнхо не видел его лица, и, может, оно и к лучшему — поговаривали, будто красота эльфов могла сравниться только с красотой солнца в зените — настолько яркая, что мгновенно лишала человека зрения. Хватало и того, что он мог разглядеть сейчас в неярком свете эльфийской дымки, золотом окутывающей все вокруг. И это было зрелищем поистине волшебным, наполняющим сердце теплом и неясной тоской, затаившейся в складках одежды эльфа. Воздух пьянил похлеще самого крепкого пива, мягко шелестели кругом колосья пшеницы, пока ветер трепал волосы, как когда-то давно это делал его дед, и сердце стало нашёптывать вопросы, давно уже не посещавшие Юнхо. Какого оно было раньше, до того, как предки разграничили миры эльфов и людей, сводя все их встречи к Летним пляскам? Какого оно было — когда в деревне хватало детей от смешанных браков, которые сейчас остались только в необычной золотой окраске волос и глаз, изредка всплывавшей в роду-другом? Какого оно было, тогда? До того, как земля полей и лесов оказалась залита кровью красной, как ягоды волчьего лыка, и золотой, как окрашенная солнцем водная гладь. Эльф сжал медальон в ладони, собираясь подниматься, и Юнхо торопливо шагнул вперёд, хватая его за руку. Удивительно, но пальцы его сомкнулись не на зыбком тумане иллюзии, а на горячей и чуть влажной от летней духоты коже. — Думаю, это моё, — он и сам не узнал свой голос — неожиданно хриплый и резкий, словно бы он до этого тонул, наглотавшись воды, а выбравшись на поверхность и едва успев откашляться — заговорил. Следующие слова, какими они бы не были, застряли у него в горле, потому что эльф поднял голову, встречаясь с ним глазами и даже не пытаясь вырваться. Если до этого Юнхо считал всё происходящее волшебным, то сейчас его дыхание перехватило от того, насколько неземным, нереальным казалось существо перед ним. Эльф сиял тем же золотистым свечением, что и лесная дымка. Его кожа, хоть и бледная, всё равно ловила её отблески и казалась тёплой, мягкой. Длинные волосы, сплетённые тончайшей медной проволокой в сложную толстую косу, были небрежно перекинуты через плечо; большие, с чуждым этим краям разрезом, глаза смотрели одновременно с испугом и вызовом, который почти заставил Юнхо отпрянуть и сбежать. — Что «твоё»? — и его голос — тоже хриплый, но напоминающий урчание дикого кота — не сулящий Юнхо ничего, кроме опасности. И короткий взгляд на всё ещё не отпущенную руку: — Это? — эльф разжал ладонь, показывая медальон и тут же снова пряча его в кулаке. — Или?.. Он не договорил, позволив Юнхо додумать ответ самому. И Юнхо, сам не желая того, додумал — представил этого эльфа своим, представил, на что он будет готов ради обладания им. Мысль, откуда такая готовность на многое из-за только что встреченного не-человека, коснулась его разума крылом ночной бабочки и сгорела в жаре раскалённого золота, крутящегося на дне эльфийских глаз. Это было колдовством, приворотом — то, как быстро Юнхо попался в чужие сети. И с каждой новой секундой сила ворожбы росла, не давая своей жертве и шанса на побег. Вплоть до того момента, когда Юнхо понял, что готов ради этого неземного создания на самые глупые и безрассудные поступки по одному только повелению, одному слову. Затем эльф прикрыл глаза, разом поникнув и осунувшись, и Юнхо почувствовал, как пальцы сомкнулись на пустоте, а мгновение спустя в его руку был опущен ещё источавший чужое тепло медальон. — Я тоже думаю, что это твоё, — грустно улыбнувшись, он поднялся с колен, и Юнхо едва успел подхватить его под руку, когда тот неразумно опёрся на затёкшие ноги и зашипел от тысячи иголок, впившихся в кожу. Быстро взяв себя в руки, эльф отступил назад, прихрамывая, и высвободил локоть из хватки чужих пальцев. Опомнился от охватившего его оцепенения Юнхо только, когда эльф почти скрылся среди позолоченных деревьев. Судорожно хватив воздуха, он бросился вперёд, не обращая внимания на обжёгшую кожу грань и путающуюся в ногах высокую траву. Не зная имени, он не мог позвать его; не зная, зачем пошёл следом, не мог придумать причину для возвращения. Только когда Юнхо схватился, уже крепче, за плечо эльфа, почувствовал, как успокаивается сердце, зашедшееся неожиданно в приступе яростного безумия. А развернув его к себе лицом и заметив влажные глаза и крепко сжатые губы, придумал с десяток причин, почему он не зря нарушил одно из главных правил — никогда не пересекать барьер и не пытаться увидеть эльфов. — Это тебе, — вложив ему в руку медальон, Юнхо крепко сжал чужую ладонь в своих, — в обмен на имя. — Имя? — дождавшись кивка, эльф сглотнул и отвёл взгляд, показавшись ещё более хрупким. И теперь Юнхо не нужно было думать, почему он готов ради него на многое, слишком многое. — Дж— Джеджун. Широко улыбнувшись, Юнхо заставил Джеджуна дёрнуться и отпрянуть, но далёко уйти ему не дал, всё ещё удерживая его руку в своих. Он ошибался, думая, что эти глаза просто не могут стать ещё больше. — Моё имя — — Юнхо, — вырвалось у Джеджуна, после чего он снова отвернулся, уходя от удивлённого взгляда. — Я слышал… раньше. Помедлив и кивнув самому себе, Юнхо в последний раз сжал его руку, заставляя себя отступить, и пошёл назад, в сторону пшеничного поля. Делать каждый новый шаг было одновременно так тяжело и легко, что он серьёзно подумывал о том, чтобы просто лечь ничком и провести остаток своих дней под сенью золотой листвы. Тогда не придётся думать — остаться ещё ненадолго или уйти, пока не стало слишком поздно. Но вот кожу снова обожгла грань между лесом и полем, а до ушей донеслись отдалённые раскаты бушующего в деревне веселья. Перед Юнхо расстилалось всё то же поле, что и раньше, над головой небо всё так же было расчерчено несчётным количеством звёзд. Голову наполняла неприятная лёгкость, как будто после кружки не самого лучшего пива, да и в животе — неспокойно. Стоило вернуться в дом, выпить ведро холодной родниковой воды, вылить ещё одно себе на макушку и завалиться на лавку до утра. Решившись, Юнхо сделал шаг, второй, на десятом он уже не думал о том, что ноги словно закованы в колодки. Пока лёгкий порыв ветра не заставил его обернуться. Джеджун стоял прямо за ним, пуская кончиками пальцев круги по глади грани. Он не смотрел на Юнхо, с тоской наблюдая за рябью поверхности и сжимая в руке тускло блестящий медальон. В деревне говорили, что раньше, не десятки — сотни лет назад, грань сжигала любого, кто подойдёт к ней ближе, чем на пяток локтей, что, стоя на безопасном расстоянии, можно было легко услышать, как гудит заключённая внутри магия, что не было магии сильнее и опаснее. И что со временем она совсем исчезнет, снова открывая миры эльфов и людей друг другу. Кто-то даже заикался о пророчестве, сулящем после исчезновения грани мир и покой на долгие годы вкупе с таким урожаем, какого веками не видели. На последнем шаге Юнхо протянул руки к Джеджуну, обхватывая его лицо ладонями и прижимаясь губами к его губам. Неловко звякнула цепочка медальона, сковавшая вцепившиеся в нарядную рубаху пальцы, и с тихим хлопком сильная и опасная магия грани растворилась в золотящемся от дымки воздухе, не выдержав такого насилия над собой. Хотя, может, просто пришло её время. Разумеется, ни одно пророчество не могло обойтись без пары влюблённых, с помощью присущей только их пламенным чувствам силы, разрушевшей остатки не только древней магии, но и былого недопонимания и вражды. Оторвавшись от губ Джеджуна, Юнхо огляделся, неожиданно ясно осознавая, что колосья пшеницы всё так же танцевали на пару с ветром, ивы не прекратили прятаться в вуаль золотой дымки, ночное небо всё ещё подмигивало со своей высоты, а в деревне ни на минуту не смолкли звуки музыки и гомон веселящегося народа. — Э? — глубокомысленно почесав в затылке, Юнхо огляделся по сторонам, не очень понимая, что произошло и чем это грозит ему, им и всему миру. Джеджун же прижал руку ко рту, чувствуя, как поднимаются волосы на затылке, и представляя, что ему устроят старейшие за ещё одну ненароком испорченную ценную и важную реликвию эльфийского народа, образчик древнего мастерства магов. — Ой-ё…