Колыбельная

Вы сегодня нежны, Вы сегодня бледны, Вы сегодня бледнее луны… Его глаза закрыты, но он не спит. Он не может спать в то время, когда луна сияет полной силой. Ребекка знает об этом, и всегда была с ним в эти ночи. Только с ней, убаюканным её прикосновениями и нежностью, Клаус засыпал. Так было всегда, даже до того, как его сущность оборотня явилась в полной мере, и после того, как эту же сущность заглушили. Это было у него в крови, еще с детства, и она как послушная сестра переняла его привычку. Но сейчас она не может дать ему ни нежности, ни тепла, ни касания. Она мертва. Может это и ненадолго, но в такие моменты, она отсчитывает каждый час своего пребывания безмолвным призраком. Это состояние, вызванное кинжалом Аи другое, не такое как в те дни, когда она спала от кинжала с пеплом дуба. Теперь она не спит, а имеет силы полноправного призрака. Бродит по миру и силой мысли оказывается у порога тех, кто ей дорог. Поднимает полы своей светлой сорочки до пят, откидывает назад длинные и тяжелые волосы, какие были у нее ранее в детстве, и идёт, куда только пожелает. Только не может ни с кем говорить, ни к кому не прикасаться, только видеть и слышать. Вы читали стихи, Вы считали грехи, Вы совсем, как ребенок тихи. Она приходит к нему, потому что знает, в эту ночь он не спит. Она знает, как все будет: он пройдет в свою комнату, погрузится, очередной раз, в сборник Шекспира, бережно хранимый сотню лет. А когда в доме погаснет свет, и он уверится, что Элайджа спит, он начнет свой одинокий путь. Прохаживаясь из комнаты в комнату, не зажигая свет, касаясь каких-то книг, глядя в окно, или как сейчас — сидя в кресле с закрытыми глазами, он и будет проводить эту безмолвную ночь. В другие ночи дела сами появляются и засасывают своей суетой, но именно эти ночи всегда не суетливы, и одиноки, если только рядом нет той, кто убаюкает, кто споет детскую песню, расскажет историю, просто проведет пальцами по его лицу, успокаивая. Она рядом, она снова пришла, но он не может этого увидеть. Она касается рукой его век, и он неожиданно открывает глаза. Неторопливо смотрит в потолок, оглядывает темную комнату. Встает, подходит к роялю, открывает крышку и нажимает на клавишу. Звонкое «до» разлетается по комнате и разбивает тишину. Он вдыхает полной грудью — значит жив. Бросьте ж думу свою, Места хватит в раю… Вы усните, а я Вам спою. «Спи, прошу тебя» — умоляет она мысленно. Пытаться издавать звуки — лишняя суета, но она не может к нему не обращаться. Снова подходит ближе. Он стоит, оперившись на стул. Она касается его лица, гладит по щеке, но он словно не чувствует этого. Она переводит взгляд на его шею, задумывает маленькую шалость и подходит ближе. Шея женщины — излюбленное место его прикосновений, поцелуев, укусов. Её хрупкость, близость вен, пульс, который можно почувствовать пальцами или губами — особый способ явить свою власть. Но он ненавидел, когда кто-то касался его шеи, только ей — Ребекке он позволял это делать. Хоть и изредка и выражая лицом явное неудовольствие, хоть она и прекрасно знала — он скрывал свое истинное удовольствие. Удовольствие от того, что кто-то может иметь власть и над ним, и такую честь он оказывал только ей. Она осторожно, словно боясь спугнуть его, касается его губами, отстраняется и льнет второй раз — уже слегка прикусив. Он молчит и в какой-то момент словно отстраняется от нее и касается своей шеи. Прищурившись, вглядывается в темноту. Его взгляд немного левее, чем стоит она. Тогда она решает совершить вторую попытку влияния. Она подходит к нему и зарывается рукой в его волосы, Массирует затылок, мысленно повторяет как мантру: «Спи, мой милый, прошу — усни. Спи. Спи…», в голову лезут воспоминания из начала её «жизни» призраком, она отгоняет их, и продолжает мысленно молить его о сне. Он снова будто бы что-то чувствует, глядит, куда вдаль задумавшись, и вдруг меняется в лице. Он резко проходит сквозь нее, вызвав боль, и идет куда-то вглубь дома. Она движется за ним, и чувствует, что силы её покидают. Если она побежит, то уж точно вернется в океан раньше, чем хочет. Она не может так долго быть вдали от своего тела. Чтобы оттянуть неизбежное, она начинает двигаться совсем медленно, едва ли не семеня. В синем и далеком океане, Где-то возле Огненной земли Она чувствует, как у неё кружится голова, и океан словно бы зовет её обратно. Она теряет из виду его дом, и несколько раз оказывается в своей новой могиле. Она вспоминает первые дни, или первые годы своего нового существования… призраки не сильны в математике, особенно те, что прикованы к морским глубинам. Она ходила по дну океана как по земле, она не чувствовала воду, а просто гуляла. Касалась каких-то невиданных человечеству цветков, глядела на морских обитателей, обходящих как и её могилу и её саму стороной. Они не любили чужаков, неважно жив тот или мертв. И дух Ребекки Майклсон их явно не устраивал как сосед. Даже косяки маленьких рыб, плывущие прямо ей в грудь, меняли направление и двигались в сторону, негласно объявив Ребекку изгоем. Плавают в сиреневом тумане Мертвые седые корабли. Её любимым занятием было найти затонувший корабль. Она гуляла по палубе пиратского корабля и с явным женским вожделением касалась награбленных ими драгоценностей, так и затонувших в морских глубинах. Они явно не достанутся людям — океан не отдаст поглощенные сокровища. В другом месте она нашла корабль куда более современный. Она ходила по палубе, зашла в трюм и в первый раз почувствовав усталость призрака, присела на пол, обняв свои ноги. Ждет их океан в свои объятья, Волны их приветствуют звеня. Она лениво оглядывала помещение и зацепилась взглядом за бумажку, застрявшую под придавившим её куском зеркала. Ребекка поддела бумажку ногтем, молясь, чтобы хотя бы на такую мелочь у нее хватило бы сил, и бумажка неожиданно вылетала, после чего Ребекка сразу потеряла к ней интерес. Это была черно-белая фотография, сделанная явно в начале двадцатого века. Фотография женщины с ребёнком лет шести. Больше Ребекка ничего понять не могла. Надеяться, что она сможет её поймать и разглядеть, было глупо. Она положила голову себе на колени, еще сильнее обняла себя и лениво наблюдала за плавно улетающим куда-то ввысь, к Солнцу. Страшны их бессильные проклятья Утру наступающего дня… Она возвращается в родной дом, медленно доходит до коридора и прислушивается к ощущениям — он в мастерской. Она идет и видит, как за окнами рассеивается тьма, и она слышит пение утренних птиц. Значит, она все же потеряла счет времени и возможно отправлялась в океан чаще, чем помнит. Она приближается к мастерской и радуется, что дверь открыта. Клаус смотрит куда-то вдаль, держа в руке кисть. Другой рукой он словно вытирает пот со лба и оценивающе склоняет голову. Ребекка подходит к нему ближе, его рубашка вся в пятнах краски, такие же и руки, которые он оголил, закатав рукава. Взору Ребекки открывается то, куда он смотрел. На холсте красуется свежая картина — девушка в длинной светлой сорочке, с такими же длинными и светлыми волосами сидит, обняв свои ноги, где-то в трюме затонувшего корабля и вглядывается в зрителя, точнее в какой-то листок — обратную сторону фотографии, словно плывущей к зрителю. Клаус оценивает свою работу, откладывает кисть, слишком долго упираясь в стол рукой, словно держась за него, и морщится от желания спать. Она приближается к нему, гладит по спине, он этого также не чувствует, как и её шепота, повторяющего «Спи, мой милый. Спи». Он присаживается на пол, оперившись спиной о стену, и вглядывается в свою картину. Она подходит к нему, садится рядом, и наблюдает за тем, как наступающее утро склоняет его ко сну. Когда его голова безвольно опустилась, а дыхание стало ровным и тихим, она нежно коснулась губами его щеки и, закрыв глаза, представила место своей временной, как она надеялась, могилы. Пора уходить. Океан слишком долго её зовёт. В синем и далеком океане Где-то возле Огненной земли…