Острая, как нож

Любовь выскочила перед нами, как из-под земли выскакивает убийца в переулке, и поразила нас сразу обоих! Так поражает молния, так поражает финский нож! М.А. Булгаков

— А остальные свои игры вы сами проиграете. — Что ты этим хочешь сказать, Ханамия? Ухмыляясь, Ханамия поднимается на ноги. В его глазах — чистая, острая ненависть, превосходство, злая насмешка. — Упс, я сказал лишнее. Вы ведь с Шутоку играете? Ну, удачи… Он обрывает себя на полуслове, глядя в дальний конец коридора, отделенный от них лентой с табличкой «только для персонала». — Ямазаки? Киеши тоже его видит: рослого, хмурого, рыжего, в черно-зеленой форме Кирисаки Дайичи. Ханамия явно удивлен, а значит, он не ждал, что здесь появится кто-то из его парней — ну, или он очень искусно притворяется, чтобы… что? Киеши не успевает додумать эту мысль. Ямазаки делает движение в их сторону — резкое, стремительное, в два шага пересекает разделяющее их пространство. Свет ламп тускло вспыхивает на остром лезвии в его руке. — Ямазаки! — взлетает под потолок высокий, полный паники голос Ханамии. Киеши успевает только протянуть руку — успокаивающий жест, он хочет сказать — нет, не надо, подожди, давай поговорим. Он не успевает: Ямазаки одним движением, четким, профессиональным, словно он делает это каждый день, вбивает нож ему между ребер, прямо в сердце. Киеши даже не уверен, что это больно. Только в глазах темнеет, дышать становится тяжело, мир гаснет, и лишь в конце его, будто в сужающемся туннеле, он видит полное ужаса лицо Ханамии — и Ямазаки, который вонзает второй нож ему в грудь.

***

— А остальные свои игры вы сами проиграете. — Что ты этим хочешь сказать, Ханамия? Губы Ханамии подрагивают в насмешливой улыбке. Руки Киеши сами собой сжимаются в кулаки. — Упс, я сказал лишнее. Вы ведь с Шутоку играете? Ну, удачи вам. Я буду за вас болеть. Его взгляд скользит по Киеши снизу вверх, сверху вниз, будто ищет что-то. Слабину? Что-то еще? Киеши смотрит, как кривятся подвижные губы, как стремительно меняется выражение лица. Ему тяжело дышать. Наконец Ханамия дергается назад, словно рвет собой что-то, выходит из закутка в коридор. Киеши слышит, как удаляются его шаги. — И да, Киеши. Надеюсь, ты оправился после травмы? Киеши не выдерживает — он выскакивает следом. Ханамия удаляется по коридору. — Я беспокоюсь о тебе. Киеши смотрит ему в спину. Ему кажется, что кто-то вонзил ему в сердце острый нож. Хмурого рыжего парня у стены ни один из них не видит.

***

Ямазаки был богом любви. Буквально. И не каким-нибудь абстрактным, заново придуманным или собирательным образом, нет, вполне конкретным. Из кучи имен, которыми его называли — и в те времена, когда поклонялись ему, и в те, когда он был символом, фигурой речи, чем-то, что использовали в искусстве, — Ямазаки больше всего нравилось имя Эрот. Но оно, как и все остальные, оказалось неудобно для повседневного использования. Потому вот уже почти две тысячи лет, живя среди людей, он придумывал себе имена сам. Ямазаки Хироши — хорошее имя. Простое, незамысловатое. Ему нравилось. Мать его по-прежнему была красивее всех женщин на свете, потому что иной богиня любви быть не могла. Сейчас, например, она выглядела как очень красивая японка. Волосы цвета воронова крыла, чистая белая кожа, миндалевидные черные глаза, нежный голос, мягкие движения, красивые традиционные наряды. С отцом было сложнее — он не особенно любил подстраивать свой облик под чьи-то требования, да и нрав тоже, а потому был громогласен, буен и рыж. — Все думают, что я вышла замуж за ирландского моряка, — улыбаясь, говорила мама. — За гайдзина, — она с удовольствием подчеркивала слово. — Да пусть себе думают что хотят, — рычал отец. — Меня дразнят за это, — говорил Ямазаки. Его вообще-то в школе не особенно донимали — кто вообще в здравом уме полезет к угрюмому рыжему верзиле? — но отец уж очень забавно заводился. — Может быть, они хотят войны? — ревел он. Мать потом выговаривала Ямазаки: «Не зли отца, он же и в самом деле может развязать войну, ты же понимаешь?» Но Ямазаки это не очень беспокоило, он ничего против войны не имел. Любовь, которую он нес, была иной, не той, что дарила людям его мать. Он приносил ту любовь, что воспламеняла кровь, выжигала душу, толкала в объятия друг друга людей, которым никогда бы не сближаться, а иногда и развязывала ту самую войну. Тогда ему казалось, что и его кровь кипит, и его душа горит тоже. Сам он не влюблялся никогда. За тысячелетия он сменил несколько видов оружия, и сейчас, в двадцать первом веке от рождения того, кто навсегда сбросил многочисленное семейство Ямазаки с вершин Олимпа — это пошло им только на пользу, к слову, — сейчас он предпочитал ножи. Парные клинки, два удара, два сердца. Ямазаки разил не кого ни попадя. Сердца должны были быть подходящие. Они должны были гореть. Ему хотелось веселья.

***

Притаившись за широченным стволом гинкго, Ямазаки наблюдал за воротами собственной школы. И за Киеши Теппеем, который устроился на скамейке через дорогу от этих ворот. Именно устроился — бросил туда сумку, потом пиджак, хотя сейчас, в январе, было не то что не жарко, но даже не тепло, — но сам не сел, ходил кругами, беспокойно вглядываясь в сторону ворот, иногда замирал и снова принимался ходить. Ямазаки следил за ним жадно, голодно. Киеши и Ханамия оказались на удивление крепкими орешками. Два месяца прошло с тех пор, как он поразил их, а они еще сопротивлялись. Ямазаки это ценил. Чертовы времена свободных нравов, когда люди, мало-мальски нравящиеся друг другу, моментально прыгают в постель. Где колебания, где откладывание этого сладостного момента, борьба с собой, попытка вытравить из себя страсть? Сопротивляйтесь, боритесь, тем ярче оно потом вспыхнет. Огонь, в котором горели Ханамия и Киеши, не просто грел — он обжигал так, словно Ямазаки стоял на краю действующего вулкана. Ходить с Ханамией на матчи Сейрин было сплошным наслаждением — тот взгляда не отводил от площадки. Следить за Киеши было сложнее — Ямазаки не принадлежал к числу всесильных и всеведущих богов, — и все же иногда удавалось. Киеши явно страдал еще больше, чем Ханамия: тот хотя бы мог прикрыться своей ненавистью, вскинуть ее над головой, как щит, как отвлекающий маневр, в том числе и для самого себя, а вот у Киеши такого оправдания не было. Ему нечего было ответить себе на вопрос, почему он не может выбросить Ханамию Макото из головы. Не из головы, сказал бы ему Ямазаки, из сердца. Не можешь, потому что я вколотил его туда. Вот такая у меня сила. Сегодня Киеши решился на встречу впервые. Первый раз после того разговора после матча, если можно, конечно, назвать разговором обмен двумя фразами. Финал той игры был таким, что Ямазаки даже пожалел слегка, что поразил их обоих раньше. Вот этот момент — он был бы идеален, жаль только, народу много, кто-нибудь наверняка что-нибудь заметит. Ямазаки знал за собой, что не очень осторожен в заметании следов. Они оба, и Киеши, и Ямазаки, замерли, когда из ворот школы наконец показался Ханамия. Правда, оказалось, что он не один — с ним был Хара, и Ямазаки мысленно сплюнул. Хара обладал поистине удивительным даром находиться там, где не следовало бы. Киеши заколебался — Ямазаки хорошо было видно, как стискивает он челюсти, как ходят под кожей желваки, как напрягаются его плечи. Потом, решившись, он резко сдернул со скамейки сумку и пиджак и пошел навстречу Ханамии. Лицо у Ханамии побелело, когда он увидел Киеши. Ямазаки жадно любовался, какое оно стало — удивительно чистое, лишенное привычных масок, усмешек, гримас. Ханамия смотрел на Киеши, как смотрели жители Помпей на приближающуюся к их домам стену лавы и огня: ужас был в его лице, но не животный, а человека разумного, чистый ужас, облагороженный пониманием, что бежать ему некуда. Ямазаки смотрел на него, не в силах свести с лица широкую улыбку — ему казалось, что сердцем он чует отголосок той боли, которую ощущают люди, когда он поражает их своими стрелами… или ножами. Они заговорили. Хара стоял рядом и лыбился из-под челки, и Ямазаки страстно хотелось шарахнуть его по макушке и оттащить куда-нибудь в кусты, чтобы не мешался. Но тут Ханамия отослал его сам, и Хара пошел прочь — но перед тем, как уйти, он метнул взгляд в сторону гинкго, словно что-то там увидел. Киеши и Ханамия говорили. Ямазаки смотрел, как меняются гримасы на лице Ханамии, как кривятся его губы, как он щурит глаза. Выражения лица Киеши он не видел — тот стоял спиной, — а очень хотелось. Потом Ханамия повернулся и стремительно зашагал прочь. Мгновение поколебавшись, Киеши рванул за ним. Догнал, но не заговорил, а пошел рядом, и Ямазаки, который крался следом, хорошо видел, как напряжены плечи Ханамии. Но он не гнал Киеши. Они пришли на стритбольную площадку, и Ямазаки подумал — вот оно что, Киеши, наверное, вспомнил свое «давай сыграем еще раз» и позвал Ханамию поиграть. И Ханамия сначала смеялся над ним и утверждал, что такой инвалид, как Киеши, никуда не годится, а потом согласился, потому что не мог поступить иначе. Он хотел видеть Киеши, говорить с ним, прикасаться. Ямазаки знал, как это бывает. Он много раз наблюдал это. Киеши тем временем вытащил из сумки мяч, и Ханамия опять сказал что-то, судя по его лицу, обидное. Киеши не обиделся. Он подкинул мяч, перебросил его Ханамии. Тот ощерился, а потом кинулся к кольцу. А Киеши — ему наперерез. Ханамия попытался подставить ему подножку, но Киеши оказался готов — он отпихнул Ханамию локтем, перехватил мяч и швырнул его в корзину. И так оно и пошло. Они не играли — они почти дрались. Ямазаки, глядя на них, думал, что если бы у них не было баскетбола — они бы и подрались. Это была та самая палящая, сжигающая страсть, которую он, дитя любви и войны, ценил больше всего. Они играли, пока совсем не стемнело, и остановились только когда над площадкой вспыхнул уличный фонарь. Ямазаки подошел ближе к сетке, чтобы лучше видеть — он не боялся, что они его заметят, он мог бы выйти к ним на площадку и сплясать, и то они бы не заметили. Теперь он слышал их голоса. — Недурно у тебя получается, — сказал Ханамия, скалясь. — Спасибо, — ответил Киеши ровно. — Мне вообще говорили, что я хороший игрок. Ханамия рассмеялся. — Ты же знаешь, о чем я. Интересно, почему здесь ты можешь подставлять мне подножки, а на матче — нет? Боишься, осудят? Киеши, улыбаясь, качнул головой. — Я просто хотел развлечь тебя, Ханамия. Надеюсь, что ты согласишься как-нибудь развлечь меня в ответ. — Это как же? — спросил Ханамия, разом ощетинившись. — Сыграть со мной честно и красиво. Как ты умеешь. В ответ Ханамия разразился злым, лающим смехом. — Если ты к тому времени будешь при обеих ногах! — Я буду, Ханамия, — Киеши шагнул вперед, почти вплотную. Ханамия отступил на шаг — Киеши последовал за ним. Еще пара шагов — и Ханамия уперся спиной в сетку, а Киеши навис над ним. Теперь они были совсем рядом с Ямазаки. Он затаил дыхание. — Ты слишком близко, — хрипло, с усилием проговорил Ханамия. — Мне нечем дышать. — Мне тоже, — ответил Киеши тихо. — Как будто… — …ножом в сердце ударили. Они сказали это вместе. Ямазаки смотрел, как пальцы Ханамии впиваются в ячейки сетки, как руки Киеши сжимаются в кулаки — они хотели коснуться друг друга. Как это ощущается? Как зуд в кончиках пальцев? Как гудение в ладонях? Это больно? Это приятно? Это и то, и другое? Киеши придвинулся еще ближе, и еще, вдавливая Ханамию в сетку. Его дыхание срывалось, глаза горячечно блестели. Ямазаки увидел, как Ханамия с силой сжал пальцы — наверняка на них останутся вмятины от сетки, — а потом разжал, вскинул руки и вцепился Киеши в плечи. Наверное, могло показаться, что он хочет его оттолкнуть — Ямазаки не казалось, потому что он точно знал, чего Ханамия хочет на самом деле. Давай, мысленно понукал он, целуй его, сейчас! В сумке, прижимаясь к боку, гудели ножи. Ханамия ощерился — в лице его была мука. Киеши поднял руки, положил их ему на спину, сцепил в замок, потянул ближе. Целуй, кричал Ямазаки у себя в голове, давай! Действуй! Вперед! Он увидел это выражение одновременно у них обоих. Как отчаяние и ярость на лице Ханамии, тоска и неверие на лице Киеши сменились обреченностью. Как синхронно опустились их ресницы. Как слаженно качнулись они навстречу друг другу. Ножи в сумке смолкли. Лава и огонь пришли, погребая под собой обреченных — выхода больше не было. Ямазаки вспомнил, что ему тоже надо дышать — и задышал, тяжело, загнанно, качнулся назад, в кусты, в тень, чтобы его не увидели. Пальцы Ханамии сжимались на плечах Киеши, словно он хотел вырвать у него из тела куски плоти; Киеши обвивал его кольцом стальных рук, словно хотел придушить или сломать. Они целовались, волосы Ханамии цеплялись за сетку, он шипел, но не прерывал поцелуя. Ладони Киеши поползли ниже, он сжал его задницу. Ямазаки хотелось смотреть дальше, но не вышло. На плечо легла ладонь, знакомый голос шепнул в ухо: — А ты гребаный вуайерист, Ямазаки, надо же… Он дернулся в сторону, обернулся, ошалело моргая. На него смотрел Хара. Хара, у чьих ног лежала расстегнутая сумка Ямазаки. Хара, державший его ножи. — Я сначала решил, что схожу с ума. То есть, — Хара тряхнул головой, челка мотнулась, на мгновение показав глаза, — сначала я решил, что с ума сошел ты — когда ты заколол их обоих своими красивыми кинжальчиками. — Он попытался изящно провернуть один из ножей в руках, но едва удержал его. — Черт… А потом они встали, как ни в чем не бывало закончили разговор и разошлись. Вот тогда я решил, что крыша едет у меня. Он замолчал, перестал улыбаться, пристально вглядываясь в Ямазаки. — А потом началось вот это, — он мотнул головой в сторону площадки, и Ямазаки невольно обернулся. Киеши и Ханамия все еще зажимались, только теперь в сетку спиной упирался Киеши, а Ханамия почти висел на нем. И они по-прежнему целовались. Завтра у них будут болеть губы. — Это так странно, Ямазаки, — Хара поднял рукоять ножа к глазам. — Тут что-то написано. Что это за язык, Ямазаки? — Древнегреческий, — собственный голос прозвучал глухо. — Что, бог Гефест отковал их тебе в жерле действующего вулкана? Ямазаки почувствовал, как поневоле тянется вверх уголок рта. Хара всегда умел рассмешить. — Он. Только не в жерле вулкана, у него сейчас свой металлургический завод. — И если ты воткнешь два ножика одновременно кому-нибудь в сердце, эти два чувака влюбятся друг в друга? — Точно. — А если только один? — То чувак умрет. Взгляд Хары поверх рукояти, меж прядей челки, был светлым и ищущим. — Ты Амур? — Лучше Эрот. В наступившей за этим тишине громко отдался низкий, чувственный стон Ханамии. Ямазаки содрогнулся всем телом, ощущая, как прошивает его отголосок острого удовольствия. Глаза Хары распахнулись шире. — Да ты кайф ловишь от этого, Ямазаки! — Тебе-то что? Хара рассмеялся. — А самому потрахаться не судьба? Ямазаки заморгал, глядя на него. Он не знал, что ответить Харе. Как объяснить ему, что он, Ямазаки, не может просто потрахаться — ему для этого надо влюбиться. А ни один разумный бог не позволит собственным чарам поразить себя. Он все еще думал, как это сказать Харе, когда тот, слегка даже поклонившись, протянул ему один из ножей рукоятью вперед. Машинально Ямазаки принял его. А Хара, оскалившись, вдруг развернул второй нож острием себе в грудь и нанес удар прежде, чем Ямазаки успел хотя бы вытянуть руку. — Блядь, Хара! Он рванулся вперед, ловя падающее тело. Хара был тяжелый, зверски тяжелый. Кровь толчками вырывалась из отверстия вокруг ножа. — Совсем не больно… — выдохнул он. — Совсем не больно, Ямазаки. — Ты идиот? — прохрипел Ямазаки. — Хара, я же сказал тебе… Он заткнулся, потому что Хара смотрел на него со слабой, но торжествующей улыбкой на губах. Стервец, подумал Ямазаки бессильно. Какой же стервец. — Яма… заки… — выдохнул Хара. — Ты же чертов… бог любви… ты не можешь… дать умереть… — Да запросто! — рявкнул Ямазаки. Его трясло от ужаса, потому что Хара был прав. И еще от того, как прожигал ладонь, требуя жертвы, второй нож. И рядом не было никого. Только двое за его спиной, обреченные друг на друга, гаденыш, что умирал сейчас у его ног, и он сам. — Мама меня убьет, — прошептал Ямазаки, и Хара хрипло, каркающе рассмеялся. Зажмурившись, Ямазаки вскинул нож. Он знал свое оружие достаточно давно, чтобы нанести верный удар и с закрытыми глазами. Лезвие вонзилось ему в грудь. Любовь вошла в его сердце, острая, как нож.

***

Ямазаки лежал на спине. Под ним — сырая трава, холодная земля, над ним — опрокинутое звездное небо. Он слышал поодаль два голоса, знакомые и неузнаваемые одновременно. Киеши и Ханамия. Он ощущал плечом чужое тепло. Хара. — А ты гребаный вуайерист, Ямазаки, надо же… Ямазаки рассмеялся. И повернулся на бок, встретившись взглядом с Харой. В груди заныло. Перестало хватать дыхания. В пальцах проснулся зуд. Он во всем был прав, он все знал верно. Он только не знал, каково это — ощущать. И радовало его только, пожалуй, то, что с лица Хары постепенно сходила усмешка, что лицо его очищалось от всякого выражения, а в глазах появлялась та самая обреченность человека перед лицом извержения вулкана. Слабое утешение, потому что гореть им — вдвоем.