дурные сны

Стены в клубе выкрашены неоновой краской: яркий голубой, зелёный и оранжевый. Какие-то планеты и звёзды, далёкие туманности — выглядит пусть красиво, но скорее бы подошло детской комнате, а не клубу, претендующему на звание приличного. За сорок минут Юнги вливает в себя два стакана пива, а чувство, что не пил совсем. В голове пусто и ясно, только иногда задрожит что-то на периферии сознания и сразу же успокоится. Он пришёл сюда с вполне ясной целью, только без какого-либо плана, вот сейчас сиди и отдувайся, выдумывай на ходу, гадай — сработает или нет. Девушка у барной стойки — прямая спина, платье чуть выше колена, мягкие нежные кудри — Юнги наблюдает за ней большую часть вечера. Между ними метра три-четыре, и с такого расстояния она кажется вполне себе миленькой. Юнги прижимает край стакана к губам, вертит его так, даже не пытается выпить. Подмечает: тонкая цепочка на тонкой шее, плавный изгиб запястья со змейкой браслета — он болтается слишком свободно, странно, как ещё не соскользнул. Наблюдать со стороны, целенаправленно и упрямо, немного неловко, но что-то в этом есть; девушка мало говорит, тихо и невыразительно смеётся. Её подруга льнёт ближе к какому-то парню, у него красное лицо и чуть растрепавшаяся чёлка, касается его руки ненавязчиво — это и «какой чудесный вечер», и «проводишь меня до дома?». Похоже на театр: барная стойка вместо сцены, а Юнги пусть не единственный, но определённо самый внимательный зритель. Порхания ладоней над коленями, улыбки и движения плечами. Юнги узнает о том, кто пойдёт домой в одиночестве, а кто ещё не скоро ляжет спать, едва ли не раньше их самих. Он трогает телефон — экран загорается бледным 23:47 на фоне густо-синих, пенных волн. Заставка всё та же уже пару лет, и Юнги это, в общем-то, устраивало, только вот сейчас хочется сделать что-нибудь, изменить, чтобы этот мутный, тягучий вечер наконец сдвинулся с мёртвой точки. Этот ленивый бал скоро закончится, и Юнги здесь в роли принца, готового в любую минуту подобрать потерянную туфельку. Голоса становятся громче, чётче выделяются над музыкой — какой-то жалобный транс, Юнги такое не нравится. Цепочка соскальзывает ниже, до самой косточки, и девушка поправляет её, чуть раздражённо взмахнув рукой. Юнги допивает остатки пива, оно горчит на губах и кажется слишком тёплым. Он выбирается на улицу вслед за тусклым блеском браслета, водопадом волос на плечах. Свет от вывески клуба бросает на них фиолетовые отблески, и Юнги жалеет, что не взял с собой фотоаппарат. Узость плеч плохо скрывается за курткой, Юнги закуривает и слушает тихую, очень опасную злость за «не надо такси, я сама дойду». Телефон вибрирует в кармане — это Намджун: ты уже дома Юнги прислоняется к холодной стене, печатает одной рукой короткое «не» и потом ещё «буду поздно». Отправляет и, подняв голову, оказывается проглочен тишиной ночной улицы. Такси жёлтым пятном расплывается на перекрёстке. Трое — это даже круче, чем двое, особенно, если есть чем занять рот и руки. Юнги ругается коротко и без запала, пинает носком ботинка угол здания. Докуривает. И стоило вообще шевелиться… В переулке темно совсем, очертания предметов едва угадываются. Юнги поначалу ещё пытается смотреть под ноги, но быстро забивает на это дело — толку никакого. Собственные шаги кажутся оглушительно громкими, словно он не по улице идёт, а по огромному мраморному залу, где каждый звук усиливается в десяток раз, отражается от пола и стен и только потом умолкает. Ветер колышет листву, лезет под куртку. Юнги ёжится, вытаскивает из кармана маску и цепляет на лицо. Кажется, это самый дерьмовый ноябрь в его жизни — и едва ли декабрь будет хоть сколько-нибудь лучше. Послезавтра нужно платить за квартиру, а у Юнги не то чтобы проблемы с деньгами — он, блять, нищий, и как сказать об этом Намджуну просто не знает, так же, как полтора месяца назад не знал, как сообщить, что его выперли с работы и поиски новой идут через задницу. Не смог, не захотел — какая разница? Тянул до последнего — и вот, смотри-ка, где оказался. В кармане куртки — складной нож, Сокджин подарил его года полтора назад, когда они все вместе ездили на рыбалку. Юнги им с тех пор так ни разу и не воспользовался, а сегодня думал как-нибудь. Смотрел на эту шею и запястье, на лежащий на коленях крошечный клатч — что в него вообще, кроме кошелька влезет? Думал, как пойдёт по блестящим после прошедшего вечером дождя улицам, а потом поймает её, эту несчастную туфельку, в свои ладони. Юнги многого не надо — просто заплатить за квартиру и хотя бы день прожить спокойно, без всех этих сдвигов внутренних плит. Такси уезжает — и это так же смешно, как если бы Золушка поехала на афтепати со своими злыми сёстрами. Шаги словно расслаиваются, и Юнги не сразу понимает, в чём дело. В переулке, кроме него, есть кто-то ещё, кажется, парень — хрен разглядишь. Смутно угадывается козырёк кепки, на секунду загорается белым экран телефона, а потом он исчезает, где-то в карманах куртки. Юнги не думает даже — ступает быстро и тихо, нож в руках раскрывается с тихим «чик» и остриём натягивает ткань куртки. Парень замирает, напрягается весь струной. Юнги давит ножом над почкой, несильно, но ощутимо, мол, не игры здесь играем. Вокруг них — пустота и тишина, только где-то совсем далеко слышится, как проезжает одинокая машина. — Полегче, чувак, — и смешок такой в голосе — почти не нервный. Юнги знает и смешок этот, и голос, и кепку тоже узнаёт. Это Намджун. Это Намджун застывает перед ним, а у Юнги в руках нож, и этот нож целит так, чтобы предупредить — пока что. Капля пота стекает по виску, сбегает крошечной жгучей сколопендрой под край маски. Юнги не знает, как дышать — и зачем дышать. Хочется бросить всё и нестись отсюда куда подальше, потому что из всех людей на земле Юнги выбрал целью своего лучшего друга. Отшатнуться, сказать «извини, приятель». Можно даже сделать вид, что Юнги хотел его разыграть — правда, этому точно никто не поверит. Намджун дышит ровно и спокойно, и Юнги хорошо представляет его чуть приоткрытый рот и белые крепкие зубы. Всё происходящее с Юнги похоже на розыгрыш. Сделать шаг назад, а потом ещё один и ещё, чтобы потом развернуться и бежать, спотыкаться, задыхаться, бежать. Стереться из этой жизни, потому что нельзя быть настолько неудачником, да, даже тебе, Юнги. От нервов едва ли не лихорадит, Юнги тяжело сглатывает, бросает короткий взгляд на нож в своей руке. Тело, как чужое, и, даже если бы Юнги захотел, он не смог бы выпустить нож из пальцев. Это потом его рот открывается и изрыгает из себя колючее, хриплое: — Деньги, — и давит ножом сильнее. Намджун рвано выдыхает и слушается. Он не из тех, кто полезет в драку, ему всегда проще договориться. Вытаскивает кошелёк из кармана, сгребает всё, что там есть, протягивает за спину. — Проездной я оставлю, если ты не против. Юнги выхватывает у него из рук деньги. Замечает краем глаза сероватое фото в кошельке, скорее угадывает, чем по-настоящему видит своё лицо, лицо Хосока. Это позапрошлое лето, Чеджу, и они счастливые идиоты. Юнги трясёт, и он бы этим ножом вспорол себе живот. Он толкает Намджуна в спину — тот делает пару шагов вперёд в темноту, а Юнги разворачивается и срывается с места — как и хотел. Его никто не преследует, но он всё боится остановиться, словно стоит замедлить шаг, как весь сегодняшний вечер станет правдой, нестираемым, невыводимым пятном. Летит, не разбирая дороги, пока не заканчивается дыхание, а потом тормозит на светофоре и не может больше сделать ни шагу. Так проходит болевой шок; Юнги смотрит, как меняются секунды, отсчитывая время до зелёного сигнала, и запускает ладонь себе в волосы. Он, конечно, в жизни много дерьма сделал, но это— Такие кошмары Юнги ещё не снились. Когда он возвращается домой, Намджун курит на кухне. Кепка валяется на спинке дивана, и Юнги страшно на неё смотреть, но смотреть на Намджуна в тысячу раз мучительнее. Он нащупывает в карманах деньги и нож, но не решается достать ни то, ни другое. Вешает куртку в коридоре, разглядывает себя с минуту в зеркале: бледного и растрёпанного, с тёмными кругами под глазами. Намджун улыбается ему, когда Юнги заходит на кухню. Предлагает сигарету, но Юнги только качает головой: ничего не хочется. Садится за стол и просто разглядывает Намджуна, высокого и худого, тоже очень-очень усталого. — Придётся попросить отсрочить оплату квартиры, — говорит Намджун, потом поясняет: — Маме стало хуже, нужны новые лекарства. Юнги прикрывает глаза, слушая его пустой тихий голос, и внутри у него тоже на какое-то мгновение повисает блаженная тишина. — Да, у меня тоже с деньгами неважно. Говорит, и сам не верит тому, что делает. — Вот дерьмо, — Намджун тушит сигарету и бросает в банку из-под кофе, которую они используют как пепельницу. — Пойду спать. Он начинает стягивать футболку ещё на пороге кухни, и Юнги не понимает даже, что происходит: просто бьёт, как электрошоком, и весь мир сжимается до тонкого розоватого следа у Намджуна на спине. Он касается этого места большим пальцем, потом отдёргивает руку и торопливо уходит, даже не взглянув на Юнги. Хлопает дверь в ванную, через минуту начинает течь вода. Тело Юнги такое тяжёлое, что ни один Тор не сдвинет его с места. Он тянется дрожащей рукой за сигаретой, пихает её между губ, но так и не зажигает, только слюнявит фильтр. В груди по-бетонному холодно, под веками — выцветающие всплески неона. Так хочется проснуться.