Точки опоры

Курт не может телепортироваться. Это первое, что он чувствует, едва успевает очнуться. А потом он чувствует всё остальное и просит Бога вернуть его обратно в небытие, но этого не случается — не потому, что Бог глух, просто это испытание, новое испытание для того, кто был слишком беспечен в последние дни. Дверь в камеру отворяется, и тонкая полоса света заставляет слепнуть. Путь открыт, но Курт не может уйти, и дело вовсе не в наручниках, наручники никогда не мешали ему исчезнуть. В хаосе обломков, складывающихся в агонию, он отчётливо может различить саднящую точку в шее — место, где его уколола игла. Какой бы яд ни ввели в его кровь, он делает своё дело. Его вестибулярный аппарат сходит с ума: пол и потолок наползают друг на друга, стены напоминают море во время шторма. Курт знает, что даже если его отпустят, он не сможет сделать ни шага, потому что ноги не поймут, куда следует идти. Его душит тошнота, и рот полон противной слюны, он давится ею. Скотт наверняка плюнул бы в лицо своим мучителям, но Курт отчего-то не может. Как глупо. Он рос в подворотнях и взрослел в бродячем цирке, но откуда-то понабрался хороших манер. Неуместно, нелепо хороших манер, объекта чужих шуток и дразни. Да и не в манерах дело — Курт от рождения лишён способности, дарующей возможности унижать противника, даже если тот заслуживает много худшего. Впрочем, это не помешало ему покалечить на арене юношу с крыльями. Может быть, это не испытание, а наказание? Если так, он должен принять его со смирением. Курт пытается вспомнить привычные строки молитвы, но те ускользают — слишком кружится голова, и слова перемешиваются в ней, лишённые всякого смысла. — Это тебе не поможет. Бог не приходит на помощь демонам. Курт хочет посмотреть на обладателя этого зловещего голоса, но боится открыть глаза: если он сделает это, мир затрещит по швам ещё сильнее. О телепортации не может быть и речи: Курт перепутает землю с небом, и его похититель — кто бы он ни был — прекрасно об этом знает. Чья-то рука скользит по его спине вниз и небрежно хватает у основания гибкий, беспокойно мечущийся хвост, и от этого прикосновения Курта мутит ещё сильнее — приходится стискивать зубы. Он вдруг вспоминает, как однажды, давным-давно, твёрдо решил отрезать свой хвост. Он стащил у циркового метателя ножей самый большой и долго примерялся, даже сделал надрез, и крохотная ранка заболела так сильно, что он испугался. Сейчас ему гораздо больнее и страшнее, но он находит в себе силы выдернуть хвост из чужой хватки. Теперь пальцы скользят по его лицу. А потом отдёргиваются, и их сменяет холодное остриё лезвия. — Если я исполосую твои щёки, никто даже не заметит. На тёмной коже плохо видны шрамы. Это вовсе не шрамы, вернее, не просто шрамы, это ангельские письмена, хочет сказать Курт. И как будто наяву слышит ответ: разве это не иронично — ангельские письмена на теле у демона? И как будто наяву же отвечает: пусть так, но эта ирония помогает ему справляться. А ещё он отвечает, что его друзья заметят каждую новую рану на его лице — но опять не вслух. — Ты так в этом уверен? — спрашивает голос. Курт вздрагивает. — Тебе не обязательно говорить, чтобы я слышал тебя. Курт наивно думал, что не существует других телепатов, кроме Чарльза и Джин. Чарльз и Джин были лучшими и единственными. Он наивно ошибался — насчёт второго, не насчёт первого. — С первым я тоже поспорил бы. Курт пытается закрыть своё сознание, но его попытки наверняка кажутся смехотворными. Его тайны небрежно сгрудились на поверхности, и на них уже упала тень от жадно протянутой руки. Чарльз касался его мыслей совсем иначе, он был гостем, а не грабителем. А Джин — Джин и вовсе не раз была спасительным маяком, она умела передавать правильные слова, которые никто не мог подслушать. — Я могу подслушать каждого. — Тогда зачем тебе нужен я? — Курту чудится, что его слова материальны, они неуклюже вылетают из его рта и повисают в исказившемся пространстве. — Проникни в школу и захвати… Церебру, — он с трудом вспоминает название удивительной машины Ксавьера. — Но у тебя… ничего не получится… да? Ты только крадёшь… Ты слаб… как вор. Курт никогда не любил воров. Никто из цирковой труппы не любил. Это то немногое, что могло сплотить их с синекожим мальчиком, похожим на чертёнка из детских книжек. Курт не воровал, даже когда ему нечего было есть, даже когда из всей одежды ему годами служил цирковой наряд, и сейчас он не собирался красть доверие профессора и его команды. — Профессор не звал тебя к себе, — равнодушно сообщает голос. — Я знаю, что Мистик утащила тебя только для того, чтобы ты вытащил Ксавьера. Чтобы ты вытащил каждого. Им нужны были твои способности, а не ты. Если бы ты не умел телепортироваться, то до сих пор гнил бы на той арене. Все держитесь за него! Курт, перемести нас! Скорее! Сейчас! Курт хватался за стены ещё неделю после триумфальной победы. Но это неважно. Он сосредотачивается на том, как Чарльз благодарил его после. Он держал свою ладонь на его трёхпалой руке, ничуть не смущаясь странному виду пальцев с когтями, и что-то говорил, но Курт запомнил только его взгляд. А потом Скотт долго хлопал его по плечу, Питер шутил, Джин обнимала за шею, а Джубили даже поцеловала в щёку. Может быть, они и нашли его случайно, но не случайно оставили рядом с собой. Курт вдруг вспоминает, что именно тогда говорил ему Чарльз. Он поздравлял его с приходом в новую семью. — У тебя уже была семья, помнишь? Курт не помнит. Он не знает своих родителей, как те, по всей видимости, предпочли не знать его. Иногда он молится за их здоровье и не держит зла, потому что не каждый вынесет, когда глаза твоего ребёнка светятся жёлтым. Потом у него была другая семья, но она продала его на бойню, подарив на прощание цирковой костюм. − Ты не боишься, что от тебя снова захотят избавиться? Что будет, если ты лишишься своих способностей? Что будет с тобой дальше, Ксавьер точно оставит тебя рядом? Значит ли это, что странная болезнь, вызванная ядом, останется с ним навечно? От страха Курта мутит ещё сильнее. Он мечтал избавиться от своей внешности, от своего хвоста, ушей и синей кожи, но никогда — от телепортации. Она забавляла зрителей цирка — тех, кто не пугался его вида. Она позволила ему не погибнуть в первом же сражении против другого мутанта. Наконец, она помогла ему спасти друзей − Чарльза и его учеников. Курт пытается сосредоточиться и исчезнуть, но ничего не выходит, ничего, ничего. Нельзя телепортироваться, если перед глазами всё плывёт, а верх и низ то и дело меняются местами. − Ты не лишил меня способностей, − вдруг догадывается он. — Ты хочешь, чтобы я отправил тебя в школу… к Церебре. Голос долго молчит. − Ты очень смышлёный мальчик, − наконец говорит он. — А ведь даже толком не ходил в школу. Это тоже правда. Курт почти нигде не учился и всегда ужасно боялся показаться глупым, но Скотт как-то признался, что прочёл гораздо меньше книг. Правда, он не знал, что такое молл. Курт слабо улыбается воспоминанию. − А ты глуп, − в его голосе всё ещё таится нотка извинения, как будто ему неловко оскорблять злодея, − если думаешь, что сумеешь управиться с Цереброй. — Курт видел Чарльза за работой. Это было чудесно, слишком прекрасно, чтобы повторить. — И ещё глупее думать, что я соглашусь тебе помогать. Он чувствует, как его хватают за шкирку. − Ты ещё не понял? За тобой никто не придёт. − Этого ты знать не можешь. — Курт пытается вырваться и, конечно же, ничего не получается, но пытаться гораздо лучше, даже если от каждого движения раскалывается голова. − Почему же? Я знаю это от тебя самого. Я прочитал это в твоих мыслях. Ты знаешь, что тебя использовали. Знаешь, что от тебя скоро избавятся. Никто не любит демонов. Перед внутренним взглядом Курта проплывают лица. Джин, Скотт, Джубили, Питер, Хэнк. Он обожал общество Хэнка и был почти уверен, что это взаимно. Хэнк любил учить, а Курт любил учиться, а ещё природа посмеялась над ними обоими, наградив внешностью, совсем не подходящей характеру. — Это не мои мысли, — Курту трудно говорить — он начинает забывать английские слова. — Это просто страхи. Просто страхи, лишённые оснований, рождённые нелёгким прошлым; страхи, с которыми Курт борется, страхи, за которые он чувствует стыд. Мы идём за тобой. Второй голос вклинивается так неожиданно, что Курт теряется. Он ждёт, что первый голос вмешается, но тот молчит, потому что не слышал тайного сообщения. Это Джин, и она говорит правильные слова, а главное, очень вовремя, а самое главное, никому не позволено их подслушать. Джин, Скотт, Питер, Джубили, Чарльз, Хэнк — это новая молитва Курта, точки его опоры. Голос опять обретает плоть и грубо стирает слезу с его щеки. — Не печалься. Не всем дано остаться в раю, — он язвит, не зная о том, что Курт плачет не от горя, а от облегчения. — Я не люблю быстрых суждений, но пытать одного из моих учеников — не лучший способ познакомиться со мной, — голос Чарльза совершенно бесстрастен — с одной стороны, а с другой — в то же самое время Курт чувствует, как тот проникает в него и осторожно прикасается к изнанке, остужая боль. Мимо них проносится вихрь, и его похититель повержен. Так быстро. Так просто. Так любезно со стороны Питера. Кто-то высвобождает его запястья, и Курт с трудом узнаёт Хэнка в колышущемся синем пятне. И только когда Хэнк с лёгкостью поднимает его на руки — только тогда раздробленный мир Курта обретает некое подобие гравитации, и центром притяжения становится Хэнк и его большие ладони. — Не бойся. — Хэнк крепко прижимает его к себе, и это очень предусмотрительно, потому что любое движение отдаётся в голове Курта зарождающимся штормом. — Как только мы окажемся в лаборатории, я выведу из твоей крови всю эту дрянь. Курт позволяет себе обмякнуть и вспомнить, что у него ужасно саднит спина, разбита голова и, кажется, сломано несколько пальцев. Он не произнёс вслух ни одной благодарности, но это неважно, если рядом Чарльз — и дело вовсе не в телепатии, просто Курту больше не обязательно быть взволнованно многословным рядом со своими друзьями. — Ты пожалеешь, — это Джин. — Ты пожалеешь так сильно, как пока не можешь себе представить. Курт знает, что Джин никогда не бросает слов на ветер, и ему заранее немного жаль своего похитителя. Но только немного — и только за то, что, роясь в его голове, он отбросил ненужное. — Что с ним? — раздаётся голос Джубили, и её прерывает Скотт: — Не кричи. Всё будет в порядке. — Курту кажется, что Скотт и сам изо всех сил пытается сохранить спокойствие. — Профессор, вы ведь не разрешите мне испепелить этого гада своим взглядом? — Нет, Скотт, не разрешу. И впредь оставь, будь добр, подобные мысли. — Догоните нас, как только разберётесь со всем, — прерывает их Хэнк, и живая опора Курта приходит в движение, уносит его домой. Когда Курт приходит в себя снова, он слышит знакомые голоса, и эти звуки кажутся ему музыкой, оркестром, где он различает каждого. Он слышит, как Ороро встревоженно расспрашивает Джин о случившемся, как Скотт пытается выяснить у Хэнка, когда же очнётся Курт, не зная, что тот уже очнулся, а Хэнк что-то невнятно бормочет издалека. В этот хор вклинивается ещё один голос, который повторяет, что демонам не место в раю. Этот голос затухает, но набожный Курт с ним совершенно согласен. Демоны не попадают в рай. Ну, а что касается Курта… …Он только что проснулся в нём.