И только один раз — убийца

— Я не хотел, — говоришь ты; оправдания — пепел на твоем языке. Пепел и горькая гарь, смешанные с пыльцой далеких диких цветов, чьих названий ты никогда уже не узнаешь. В небесах ещё тлеют огненные следы. Ей — им обоим — не хватило голосов, не хватило влияния на Флотилию; он слишком уважал чужой выбор, чтобы оспорить решение — жертву — адмирала Кориса, и теперь... «Мы скорбим о судьбе Создателей». Так было правильно. Справедливо. Он всегда старался поступать, как следует: справедливо и правильно. «Я... не могу. Прости, Шепард». Два голоса звенят в его голове, резонируют под шлемом, накладываясь один на другой. Остальные звуки выцвели, словно что-то оглушительно взорвалось прямо у него под ногами; или в груди. «Мы могли бы попробовать — если еще можно отыскать выживших...» Рука Лиары на плече кажется ему чужой. Мёртвой. И он оборачивается, только чтобы увидеть — на секунду, не больше: неестественно поникшую шею и смятый, проломленный череп с содранным скальпом, сочащийся мозговой слизью, осколки пластика беспощадно вдавлены в плоть. Бледный, кроваво очерченный силуэт на фоне заката. Справедливость, оказывается, способна выглядеть так. Вернувшись на борт, он падает на кровать лицом вниз и запрещает кому-либо себя беспокоить. *** — Если бы я мог знать, — говоришь ты; взгляд скользит по табличке с именем, которую кто-то — Гаррус, или та же Лиара? — успел повесить на мемориальной стене. Ладонь сводит судорогой, и ты сжимаешь кулак. И его пальцы дрожат, когда он поднимает винтовку, — потому что она опять стоит перед ним, руки раскинуты, маска снята, и нити нейроинтерфейса беззащитно мерцают под пурпурно-бледной кожей. Он стреляет, и каждый хаск, рассыпающийся брызгами вязкой слизи и трупной вони, — носит её лицо. Её лицо — отрешенное и пустое, руки раскинуты широко, и ветер треплет край вышитого капюшона: лжет, обещая подхватить на лету. Он стреляет, не позволяя себе отвернуться — хотя всё чаще прикрывает глаза; стреляет, и бьёт наотмашь прикладом, когда волна атакующих в который раз накатывает на отряд. Её последние шаги, точно по острию ножа, как в старинной сказке: каждый следующий — немая боль. Он стреляет, резко поворачиваясь — почти наугад, — и под ботинками трещат кости: больше неважно, чьи. Её убийца — который может сотню раз быть героем для всех остальных; потому что ему не остаётся ничего кроме. Он стреляет. Он всё ещё способен стрелять. *** Он бежит между обугленных стволов — медленно, точно под водой. Ноги вязнут в топкой грязи. Он зовёт — во сне он не помнит даже, кого; зовёт с отчаянной безнадежностью, голосом, лишенным привычной командной силы. Он зовёт — но ответа нет, и только детская спортивная куртка обманчиво мелькает где-то вдали. Руки хватают лишь пустоту — в точности, как там и тогда. Огонь пожара, охватившего всю галактику, стелится по траве. Он просыпается, и видит её: на краю своей широкой постели. Удивительно, как только у неё выходит сидеть, да ещё так прямо — это с перебитым позвоночником и смещенным тазом; как выходит у нее так нежно касаться его щеки обломками пальцев — на первом не хватает фаланги, на втором — двух, а третий целиком покачивается на ошмётке кожи, словно гротескный маятник. Её светящиеся глаза, еще более неправдоподобно-яркие на лице, с которого падением содрало почти всю плоть, останавливаются на нём. Треснутые кости влажно шевелятся, скрежеща, когда она пытается улыбнуться. — Я хотел, чтобы у тебя был дом, — говоришь ты; и то, чего не могло случиться, закатным бликом отражается на твоей сетчатке. — Хотел выстроить его для тебя, когда настанет мир. Утром ты сотрешь со щеки фантомный поцелуй кровоточащих, пустых десен. *** В мире остаются три цвета: серый, черный и красный. Грязь, кровь и пепел на легендарной броне N7. «Я называл тебя братом!» Выстрел, отнявший последнюю надежду у кроганов, тупой болью отдаётся в плече. «Мы несём вам спасение через уничтожение». Манифест, лишенный злорадства, громовым эхом звенит под черепом. Грязь, кровь и пепел стелятся по его следам, хотя единственное, чего он хотел — еще с тех пор, как мальчишкой вдыхал пепел Миндуара, — лишь мир. Справедливый мир, где разумные существа — органики ли, синтетики — прекратят бессмысленную резню. «В результате поиска решения и появились Жнецы». Быть может, они просто неспособны добиться мира — иначе. — Если бы я только мог знать, — говоришь ты; над твоей запрокинутой головой — черные небеса планеты, которая никогда не станет тебе родной. Горло саднит от приказов, воззваний и пустой правоты. — Если бы я с самого начала знал: как. Но это ничего не меняет. Тебе нужно закончить войну. *** — Что я должен сделать? — говоришь ты призрачному ребенку; тот качает головой с невинной жестокостью смертельно уставшего бога. Грань между войной и миром дрожит на линии взгляда. Три пути расходятся веером. Решение здесь только лишь за тобой. И она стоит перед ним, опустив руки, и с переломанных пальцев капает кровь. Грудная клетка смята, и её сердце, бьющееся отрывисто и неровно, можно увидеть снаружи. Можно подойти — взять в ладони, бережно разведя в сторону осколки ребёр. Приласкать большими пальцами — так, как некогда её кожу, бумажно-тонкую и сухую. Ты не знаешь, как собрать слово «мир» из рассыпанных по вечности льдинок; но та, перед кем ты так и не смог почувствовать себя виноватым, ждёт только на одном из путей. Можно почти услышать её дыхание — почувствовать воздух, со свистом вырывающийся из пробитых лёгких. Поймать губами. Ты знаешь, что прошлое неизменно. В отличие от будущего. И можно вспомнить, наконец, — вспомнить по-настоящему — ради чего это всё. Ты знаешь. *** — Я так устал, — говоришь ты; и она, наконец, медленно кивает — так медленно, что за это время могут погаснуть звёзды. Бесполезный пистолет звенит об пол в оглушительной тишине. Герой. Убийца. Слова отныне больше не имеют значения. Имеют значение только несколько шагов — подволакивая ногу, держась за обожженное, простреленное плечо. Не останавливаясь. «Давай покончим с этим чертовым дуализмом, Тали. Давай покончим с ним вместе». Она делает шаг назад, словно в танце, и слепящее сияние канала горит за её спиной. Как новый рассвет. Он раскидывает руки — и падает.