Inside

Время. Утекающее и не возвратное. Неподвластное ни ему, ни врачам, ни самому Богу, если он существует. - Хотч. Голос Джей-Джей кажется слишком громким в тишине реанимационной палаты. Чужеродным. Раздражающим. - Я не уйду. Он не хочет уходить. Не хочет прерывать свою вахту. Надеясь. Веря. Она должна была проснуться. Должна была придти в себя и сказать ему, что все будет хорошо. Что все обязательно будет хорошо, иначе… Он не хотел думать об этом. - Тебе нужно поспать, - Джей-Джей вздохнула. Сколько раз за эти дни она уже уговаривала его сделать перерыв и отдохнуть? - Мне нужно быть здесь, - его голос глухой, надтреснутый. Сколько он уже не спал? Сутки? Неделю? Ему не нужен сон. Ему не нужна еда. Ему нужно, чтобы она проснулась. Ему нужно знать, что с ней все в порядке. Время. Сколько времени они потеряли? Дни? Часы? Месяцы? Сколько это в поцелуях – сначала невинных, но постепенно разгорающихся в пламя? Сколько в украденных у кошмаров ночах? Сколько в словах, которые уже никогда не будут произнесены? - Звонила Джессика, - это уже Гидеон. Постаревший, отчаянно пытающийся держаться. Совсем как он. - Джек спрашивал о тебе. Упоминание о сыне отрезвляет, врывается в гудящую голову раскаленной спицей, заставляет сжать холодную ладонь Ребекки чуть сильнее. «Выживи! Ты только выживи!». - Я позвоню ему, - пустое обещание. Он не сможет. До тех пор, пока он не будет знать, что не потерял и её. Гидеон знает это, садится рядом, беспардонно врываясь в его личное пространство. Их личное пространство. - Ты должен поехать к сыну. Должен. Хотч знает это, но не может отпустить едва теплую ладонь, к которой, кажется, приклеен намертво. Больно. Больно держать. Больно гладить не реагирующие на его прикосновения пальцы. Больно дышать, зная, что за Ребекку дышат бесчувственные приборы. Больно закрывать глаза, боясь пропустить момент пробуждения. Или смерти. - Поезжай, - Гидеон сжимает его плечо. Слишком тепло, по-отечески. – Я буду держать тебя в курсе. - Спасибо, - Хотч знает, что благодарит не за поддержку. Скорее за неосуждение. За попытку, провальную попытку доказать ему, что его вины в произошедшем нет. Выпустить из рук еле теплую, безучастную ко всему происходящему ладонь едва ли не больнее, чем смотреть в глаза сына и молчать в ответ на простой вопрос Джека: - Папа, а почему Ребекка не приехала с тобой? *** Больно. Больно дышать и не иметь возможности говорить. Больно оставаться без сознания, не в силах управлять собственным телом. Больно знать, что он снова ушел. Ребекка приходит в себя ночью, в темноте и с трубкой интубации в горле. Больно. Слишком больно, чтобы она могла сделать это в одиночку. То, что рядом с ней Рид и Гарсия не важно. Она все равно чувствует себя одинокой. Потому что его нет. Потому что он ушел. Снова. Мысль о побеге формируется спустя несколько часов. План – через сутки. С физической возможностью сложнее, но она готова преодолеть любую слабость, лишь бы сделать боль чуть слабее. Она знает как. *** - Что значит, она исчезла? – Хотчу кажется, что его крик сотрясает стены. Ему хочется пугать, заставлять окружающих дрожать от страха и надвигающейся расплаты. На самом деле, больше всех боится он. Боится потому что понимает. Она сбежала. Сбежала, потому что не увидела его. Потому что он оставил её. Снова. Причинил боль, которая намного больше физической. А еще он знает, где ее искать, но не говорит об этом никому. Он просто уверен, что должен поехать туда один. Его квартира встречает Аарона приглушенным вашингтонским солнцем, прячущимся за полузашторенными окнами. Ребекка находится в спальне. Свернувшись клубочком на кровати, она дрожит, прерывисто дыша и кутаясь в его рубашку. - Эй, - он не знает, что должен сказать. Да и должен ли он вообще что-то говорить – здесь, сейчас. Ребекка вздрогнула и приглушенно всхлипнула, заставив Аарона раскаяться в собственном решении отложить окончательное возвращение в Вашингтон на двое суток. Он просто хотел вернуться сразу навсегда, с сыном и планами на их будущее, как он надеялся - общее. Слов оправдания не находится, поэтому он просто подходит к кровати и ложится рядом, аккуратно притягивая Ребекку к себе. - У меня снова галлюцинации? – вопрос заставляет нервно улыбнуться, вспомнив о деле каннибала, на которого Локк вышла, заинтересовавшись серией исчезновения девушек. Тогда он был также близок к тому, чтобы потерять её навсегда. Тогда она справилась. - Ты замерзла, - Аарон проводит рукой по её плечам, дотягивается до лежащего в ногах пледа, чтобы накрыть их обоих, - и тебе надо вернуться в больницу. Ребекка не отвечает, только прикрывает глаза, продолжая тяжело дышать Аарону в плечо. - Тогда ты снова исчезнешь. Сердце совсем не метафорически пропускает удар, заставляя Хотча сильнее сжать объятья, наверняка причиняя Ребекке боль. - Никогда. Теперь – никогда.