Shoot and run

Вся их жизнь — вечная погоня, порох от выстрелов и непроходящий металлический привкус на зубах. Пролитая кровь — своя и чужая — впиталась в поры. Имена тех, кого уже не вернуть, навеки вытатуированы под кожей, выбиты на костях — столько раз переломанных, что уж и не сосчитать. Так же как и не сосчитать все те бесчисленные разы, что они падали и снова поднимались — вдвоем против всего мира, от которого ничего хорошего не ждали. Стреляй и беги. Они предавали друг друга. Убивали друг друга — физически и морально. Воскресали снова и снова — потому что как же иначе? Дин ведь не справится один — уйдет в запой, и его грохнет любой проезжающий мимо вампир. Сэмми ведь не сможет без присмотра — его обязательно втянут в какое-нибудь дерьмо, а вытаскивать будет некому. Все, что у них есть — они сами. И еще Импала, набитая под завязку оружием. Чтобы стрелять и бежать, если выстрел не достиг цели. «Присматривай за братом, Дин» И Дин присматривал. Он продавал душу, умирал, выл от боли и отчаяния — конечно, когда никто не видел — но присматривал. Чтобы уберечь. «Вы одна семья, Сэм». И Сэм соглашался. Он ошибался снова и снова, пытался все исправить, мучился от бесконечной вины, отчаянно пытался стать сильнее, чтобы Дин мог положиться на него. Чтобы стать достойным. Грохочущая канонада и ветер в ушах. Вечная дикая охота — ты хищник, и ты — жертва. Они не умели по-другому. Отец, одержимый жаждой мести, забыл о том, что дети — не воины. Что бесконечные переезды, «сначала стреляй, потом спрашивай», истории о монстрах вместо сказок на ночь — не то, чего желают матери своим детям. И они жили так, как их научили. Стреляй и беги. Жги мосты. Умри, но спаси брата. Воскресни, чтобы снова его спасти, а заодно и весь мир, который в очередной раз катится в бездну. Они научились ловить кайф от этого — истерический, пахнущий тленом и смертью адреналин, гуляющий в отравленной крови. Потому что иначе — слишком страшно и слишком больно. Потому что иначе — приходят мысли и опускаются руки. Так что стреляй и беги. Они сломаны. Искорежены такой жизнью, замкнуты друг на друге неразрывной цепью, и в этой цепи нет места кому-то еще. Двое в одной машине — вот их константа. Единственная постоянная в чертовом колесе бесконечных, жестоких переменных. Константа, без которой все теряет смысл. Если не будет одного, не будет и другого, иначе никак. Они ведь семья. Одно целое. Неважно, что такая зацикленность друг на друге — не нормально. Они не осознают, насколько жестоки к тем, кому не повезло подойти ближе. Ведь совершенно не важно, кем придется пожертвовать — пусть даже целым чертовым миром — если это ради брата. И не важно, что от кровавого безумия, которое свернулось у них за плечом терпеливым адским псом, их отделяет тонкая грань человеческой жизни. Они и так давно не в себе. Никто не может остаться в здравом уме после того, что им довелось пережить. Они уравновешивают ненормальность друг друга. Напоминают себе о том, что все еще живы. И все еще вместе. Неотделимые. Стреляй и беги. До тех пор, пока рядом слышно чужое — свое дыхание. Улыбайся — сквозь разбитые губы и пепел сгоревших судеб — до тех пор, пока напротив улыбаются чужие — свои губы. Убивай, не задумываясь, если ты — он в опасности. Прощай, что бы он ни сделал, какой бы ад ни выпустил на землю. Потому что он — это ты. Потому что вы — одно целое. — Семья превыше всего, верно, Сэмми? — Верно, Дин. Так стреляй и побежали.