Ночь, сигареты и Лавкрафт.

Такое иногда бывало. Ваня просыпался посреди ночи, сонно и спотыкаясь плелся на кухню, чтобы выкурить сигарету, а после снова лечь спать. Это была глупая привычка, которую Евстигнеев любил называть своим ритуалом. Такое бывало почти каждую ночь, и сегодняшняя не была исключением. Не обнаружить Мирона рядом с собой в такие моменты уже казалось вполне привычным. Тот любил писать тексты по ночам и обычно уходил в другую комнату, чтобы не мешать Ване спать. Так он обычно говорил. Хотя и знал прекрасно, что уходил на самом деле, чтобы не мешать себе сосредоточиться, потому что сделать это достаточно тяжело, когда рядом лежит Евстигнеев. Ваня уже давно перестать недовольно фырчать на такую особенность Федорова, а просто смирился с ней. Объемная футболка Рудбоя почти закрывала его пижамные шорты. Потирая глаза и зевая, он медленно добрел до кухни, где на подоконнике лежала уже выкуренная на половину пачка «Лаки Страйк», черная матовая зажигалка, подаренная и привезённая Мироном из Германии, и большая пепельница, в виде стеклянного черепа. Ваня выкурил две подряд, не спеша, долго затягиваясь и плавно выпуская кольца дыма куда-то в потолок просторной кухни. Он не включал свет, ему нравилось курить в темноте. Так дым казался насыщеннее, красивее и в какой-то степени даже таинственнее. Ваня разглядывал эти серые клубы своими такими же серыми в этой темноте глазами из-под полуприкрытых век, думая ни о чем и обо всем одновременно. Через несколько минут второй бычок был затушен о стеклянное донышко, на котором уже находился ещё десяток таких же, выкуренных ранее. Ваня, не торопясь, слез с подоконника, и поплелся обратно в спальню, уже намереваясь уткнуться носом в мягкую подушку и отрубиться ещё на несколько часов. Проходя мимо зала, Рудбой тормознул у дверей, замечая приглушённый свет от ночника на столе возле ноутбука, и макушку Мирона, торчащую из-за спинки кресла. Ваня обреченно вздохнул, и тихо усмехнулся тому, какой же Федоров все-таки неисправимый. Неслышными шагами Евстигнеев подошел ближе, вплотную к креслу, заглядывая Мирону через плечо. На коленях у того лежала раскрытая книга, знакомая им обоим до боли. Она была уже потертая и местами помятая, этой книге рассказов Лавкрафта было, кажется, уже больше десятка лет, а Мироном она была проштудирована раз, наверное, миллион. — Снова за свое? — тихо вздыхает Ваня, улыбаясь и утыкаясь подбородком Мирону в макушку, — Как тебе не надоело только? — Каждый раз спрашиваешь, — Федоров усмехается в ответ, перелистывая очередную страницу. — Ну серьезно, ты ведь ее наизусть знаешь. Уже не интересно. — Тебя я тоже наизусть знаю, но тем не менее не перестаю любить. Ваня ненавидит Мирона за это. За то, что тот так хорошо его знает и одним только словом может заставить Рудбоя заткнуться и простить любые странности. А эта приятная дрожь, что моментально расползается по всему телу, совершенно не способствует тому, чтобы тот сонный сумбур в его голове, сформировался хотя бы в одну адекватную мысль. За это Рудбой ненавидит Мирона тоже. Ненавидит, но любит до беспамятства. Татуированные пальцы медленно скользят по темной ткани домашней футболки Мирона, от его плеч, по груди и до низа живота. Ваня склоняет голову ниже, касаясь губами кончика уха Федорова, затем оставляя чуть влажный поцелуй где-то под мочкой, спускаясь губами ниже по шее, чувствуя, как начинают пульсировать на ней вены. Мирон успевает дочитать последние строчки первой главы знакомого рассказа, прежде чем закрыть глаза и глухо выдохнуть. Он почти физически ощущает, как запах сигарет от Рудбоя плавно окутывает и его тоже. А Ваня обхватывает ладонью одно из запястий Мирона, другой рукой пытаясь вытянуть книгу из его рук, чтобы убрать ее подальше. — Вань… — хрипит Мирон, слабо сопротивляясь. — Нет, — вкрадчиво шепчет Рудбой на ухо, — Дочитаешь потом. И Мирон сдается, разжимая пальцы. А после следуют эти бесконечные беспорядочные поцелуи, их домашние вещи, разбросанные на пути от зала до спальни, немного медлительный и полусонный секс, вот в почти уже пять утра. А потом они заснут, прижимаясь телами вплотную, чтобы на утро проснуться уже вместе и не шарить по комнатам небольшой квартиры в поисках друг друга. Книга остается лежать на столе в другой комнате, аккуратно положенная Рудбоем рядом с ноутбуком в раскрытом виде, чтобы ненароком не перевернуть или не закрыть нужную страницу. Хоть он и прекрасно знает, что в этом нет никакой необходимости. Знает, что Мирону не нужны закладки, ведь разбуди Федорова посреди ночи и спроси, на какой странице находится цитата из любого рассказа Лавкрафта, тот непременно назовет ее цифру. «Я взглянул на солнце, оно клонилось к западу! Где же я все это время был? Я судорожно выхватил часы. Они остановились в 10:34.»