shell

Знаете, что? Сознание кукольное, кожа разбитая, на подоконнике следы первых морозов, за стеклом иней. Потом - дождь. С озябших плеч спадает плед. От чашки крепкого черничного чая уползает вверх пар. Блокноты пустые, мысли тяжёлые, карандаши не заточенные. Такое время, когда всё пустует и пребывает в полусне, полумертво, полуживо, не готово продолжать, но обрываться и сворачиваться в комочки, затекая студёной водой в жилы. Знаете, что? Тревожное ощущение бесполезности, веки опускаются, по телу - немощность. Если её накопить всеми силами, можно ковром застелить всю планету от полюса до полюса, умертвить материки, от первого человека до последнего. Их осень бездетная, безвинная и слабая. Утро слепое, вечера тоже. Днём почему-то ничего не видно, один туман, серость, ломаные чёрные ветки голых деревьев. Сонливость. Бессонница. От слякоти к лёгкому морозцу и обратно, ветра бесстыжие, наслоение одежд бесконечное, к снотворному - привыкание. В выходные Юнги терпеливо ждёт его дома, переставляя побрякушки на полках, вытаскивая нотные тетради и западая в нирване у пианино. Или проваливается в полудрёму с книгой, птичкой улёгшейся на животе. Ему совсем не хочется никуда идти и с кем-то видеться, что-то решать и менять. Он замыкается на одном человеке и это с лёгкостью можно было бы назвать одержимостью, если бы не запоздало надтреснутое понимание: без него совершенно невозможно. — Хён... Выдохнет он, прижмёт к себе, и Юнги обстоятельно и ничего не хочет в принципе. Только расползаться по нему, изнеженно целовать и заучивать, закапываться во вкусно пахнущие объятия. Они поговорят-поговорят, о том, какой короткий день в стенах, какой долгий вне их, а потом уставший Чонгук замолкает и смотрит, как меняется видимый кусочек неба в окне напротив. Юнги тоже понимающе затихает, жмётся к нему и гладит суставы пальцев, испытывая необъяснимое влечение даже к тому, как изгибаются его ресницы, брови, как неровно лежит чёлка. Никогда им не заметить, что дышат синхронно. А там, вдалеке - ничего красивого, конечно, ничего успокаивающего, радостного. Слезливые разводы, горбатые и угрюмые тучи, застроенные городские квадраты и непроходимые лабиринты, где путаются ещё сотни тысяч таких же, как они сами, где самый могучий минотавр - есть порок, а нити Ариадны подвешены на высоковольтных проводах. Никогда им не заметить, что посреди повального и дикого одиночества они - тот редкий союз, какой выплакивают, утихая в полуночных молитвах. Союз не алчущий, ослеплённый и вынужденный, а страдающий, любящий и жертвующий. Друг для друга они особенные, не клянутся в вечности, не надеются на дни завтрашние, не откладывают объятий, поцелуев, тепла, не рисуют цветными карандашами обнадёживающие абстракции. Такие неидеальные, но в каждом шве и трещинке захотели прописаться и пустить корни. ...Когда Чонгук впадает в раздумья-мечтания, в его больших глазах отражается всё наперёд, Юнги видно и грядущую зиму, и идущую следом весну, лето, снова осень. Все сезоны странные и очень родные, свои, наползающие вперемешку миражами. У них до сих пор дрожат голоса, когда натянуто и крайне близко, им кажется, что нельзя хватать вероломно, резко, идти напролом, требовать без взаимности. Здесь взаимности - океаны при полной луне. Юнги уже не знает, как ему выражаться, чтобы донести словами, сколько в нём чувства, он садится за клавиши и печально наигрывает, Чонгук склоняется над ним, уперев подбородок в макушку, долго и внимательно слушает. — Как тебе? — Импровизация? Хорошо. Очень, — он втягивает воздух и принимается перечислять всё, что Юнги успел на себя нацепить, касаясь парфюмов, вещей в гардеробе, специй на кухне - словом, весь домашний обиход. Мёд, клубника, корица, шафран, кедр, мыло и острый перец... Всё угадал. Чмокает в ушко, спускается по шее. Юнги разом сбивается с такта, онемевшие пальцы с чёрного - на белое, поверху - ладонь Чонгука. Между грудью и животом теплеет, а потом мурашки, много-много - от затылка по спине. Мурлыча, Юнги наклоняет голову, Чонгук прикусывает ему надплечье и слышно-ощутимо улыбается. Скоропалительное решение посвятить ему всё. Все песни и ноты. А потом - к началу и осознать: лучше писать для двоих. Сейчас накроет, завертит... — Скажи, как это у некоторых людей получается раздавать себя многим и выживать? Почему нельзя довольствоваться одним-единственным? — Чонгука потянуло на поздние ночные разговоры. — Бывает, что одного-единственного слишком мало или слишком много. Людям нужны стра-да-ни-я, срывы и встряски, что-то новое. Постоянно. Кому охота жить в болоте? — А у нас... — чуть испугался Чонгук, прильнув щекой, — у нас что, хён? — У нас своё — Эдем? — Вполне земное, — Юнги подтянулся и зацеловал его глупости. Разговор иссяк. По животу будто прошлась пушистая кошка и, мурлыкнув, улеглась спать. Кажется, Чонгук каждый раз засыпал именно так, чтобы согревать её, но не душить. ...Совсем некстати вырывается хриплый стон. Немощность, но другая. Этой - только делиться. Разделять. Юнги отдаст, сколько сможет. Кошачьи глаза его томные, полуприкрыты, губы влажные. А сердце само перебежит по запястьям прямиком к Чонгуку. На пределе. Хён полыхает, дрожит, щёки его заалели, артерия бьётся у Чонгука под губами. Он спускает руку вниз по талии, и Юнги прикрывает глаза от удовольствия, послушно прогибаясь вперёд. Чонгук прекращает, неслышно отстраняется, и Юнги на терпком вздохе - разворачивается к нему, хватается за плечи и смотрит растерянно. Будто дальше Чонгук может как-то иначе, нехорошо и грубо, оставить за собой холод. Он утешительно сминает губы Юнги своими, подхватывает и тянет за собою, к кровати, топит на покрывале и среди шорохов, даёт ему вдоволь полежать на своей груди. Чонгук катает его не на полном серьёзе, где-то они ещё успевают поиграть и посмеяться, а потом он подминает хёна под себя и остаётся между горячих худеньких бёдер надолго, давая Юнги время насытиться, нацеловаться, помять им же подаренную рубашку. Как же Юнги любит спину Чонгука, широкую, сильную, обхватишь - и кажется, защищён от всего и сразу. Юнги раздаривает поцелуи по шее Чонгука, тот благодарит в ответ и налегает, втирается, разводит следы пятнами. Распаляясь, Чонгук избавляется от одежды, осыпает поцелуями стройное тело, кончики пальцев, впадинки, косточки. Юнги помогает ему с прелюдией, и несколько минут им слышно только обоюдное причмокивание. С ума сойти, как хорошо. Замедленность, не издевательство. Кругом заперто, закрыто, но есть место для вздохов. То, что им обоим нужно - не наматывать друг друга двадцать четыре на семь до мозолей, а выжидать и запасаться терпением, отрываясь от земли в одной точке и не теряя остроты. Чонгук не просто дорожит. Хён - бесценный. Вымазав пальцы в липкое, он медленно входит и опускается к нему в распростёртые объятия. Прижав плотно, движется плавно и осторожно, раз за разом подбрасывая выше. От соприкосновения с его мышцами, Юнги готов стечься по капле ему на язык и загореться. Запрокинув голову, он пытается что-то высмотреть, подаётся навстречу и накручивает пряди волос Чонгука на пальцы. Юнги безраздельно принадлежит ему одному, с ним сливается в один голос, ему разрисовывает ногтями лопатки и плечи, подгоняет его, натирая бока полусогнутыми ногами. И это мельтешение, взрывы, сколы - так чувственно, посылом из средины грудных клеток. Это чуть жёстче, чем обычно, но так глубоко, так опасно, когда кусаешь - и от солёной его кожи возбуждаешься ещё сильнее.... Посекундно разрывающиеся мокрые линии: Чонгук усаживает Юнги к себе на колени и толкается мощнее, тот старательно держится, соскальзывает губами с переносицы Чонгука к виску и пятернёй лохматит затылок, выжимая воспалённое: — Боже... боже.... Приподнимаясь, он выгнулся и задрожал, зашёлся частыми стонами. Чонгук пережал его крест-накрест, задыхаясь, догнал голосом. Глубокий поцелуй, разрыв, экстаз. Не успевая отдышаться, Чонгук срывается на слова, Юнги тянет его за сырые волосы, слипается с ним плотнее и прижимается губами ко лбу, скулам, смотрит в глаза, читает наплывы искренности. Чонгук опускает его на спину, Юнги прижимается и вздыхает, плоть ко плоти. Позже Юнги кладёт голову ему на грудь и слушает, как торопится тамошнее сердце разобраться со сбившимся ритмом. У самого не лучше, доспехи вывернуты. Погода разбушевалась, и зима всё ближе. Чихнув, Юнги поёжился, а Чонгук натянул одеяло повыше и молча сплёл с ним пальцы, чмокнул в запястье. Юнги поднял благодарный взгляд. — Что? — Чонгук состроил смешную гримасу. Хён широко улыбнулся и щёлкнул его по носу. — Ничего. На самом деле, слишком многое, но выдохнуть разом не выйдет, сколько ни старайся. Юнги впадает в дремоту и проглатывает горькую таблетку невероятной надежды на лучшее. Знаете, что? Календарь худой, а столы пустые. Руки холодные. Бытовых приборов гул - на всю квартиру. И больше ни о чём. Октябрь за октябрём. Пыль и чёрточки синевы на окончании суток. Не страшно было бы проснуться в прошлом и впитывать, впитывать, наедаться любовью, пока можно. Страшно, когда ждать больше некого. Страшно, когда ни дать, ни взять нечего. Остальное - вечно.