Возьми мою руку и всю мою жизнь

Проходят месяцы, прежде чем Канеки наконец находит в себе силы показать ему. Хиде сидит напротив на кровати, скрестив ноги, и внимательно следит за каждым движением его рук. Когда Канеки отказался показать свою руку в первый раз, он сказал, что это совсем не красивое зрелище, и судя по тому, насколько нервным он выглядит сейчас, стягивая перчатку, сильно лучше ситуация не стала. Но что бы там Канеки ни думал, этого не хватит, чтобы его напугать. Ну и пусть рука его лучшего друга после отсечения отросла не совсем в правильном виде, и что? Это все еще Канеки, пусть он и стал мрачным, угрюмым и слегка чудаковатым. Это все еще самый важный человек в жизни Хиде. Вот бы и сам Канеки позволил себе думать об этом в таком ключе. Но когда Канеки снимает перчатку, скрывающую под собой темно-красную, покрытую чешуей кожу, на какое-то краткое мгновение Хиде отшатывается назад. Она выглядит, мягко говоря… странно. Но он может сказать, что это также довольно круто. Она напоминает ему о множестве разных вещей — куриных лапах, драконьих когтях и руках монстров из хоррор-игр. Наверное, из-за этих острых и длинных ногтей. — Ты не думал о том, чтобы подпиливать когти с помощью куинке-стали? — вырывается изо рта Хиде, прежде чем он успевает подумать об этом хоть секунду, и неловкое молчание Канеки, следующее за этим, абсолютно восхитительно. Но что еще прекраснее, так это тихий смешок Канеки, который он слышит спустя минуту. — Поверить не могу, Хиде, — говорит Канеки, и теперь он выглядит немного спокойнее. Хиде отвечает ему добродушной усмешкой, но его веселье пропадает, когда кончиками пальцев он осторожно касается тыльной стороны чешуйчатой ладони. На ощупь она даже более жесткая, чем Хиде предполагал, исходя из ее внешнего вида. Похоже, куриная лапа будет самым верным сравнением, как бы неромантично это ни звучало. — Можно? — пристально глядя ему в глаза, спрашивает Хиде и берет ладонь Канеки в свои только после того, как получает невнятное согласие. Он аккуратно ощупывает его пальцы, постепенно поднимаясь выше. Красная кожа кажется на ощупь очень толстой – удивительно, как Канеки удается скрывать то, насколько сложно, наверное, этой рукой пользоваться. Хотя, в чем Канеки всегда был хорош, так это в утаивании деталей своей жизни. Ничего не говоря, Хиде тянет на себя руку Канеки и прижимает ее к своей щеке, не позволяя тому вырваться. Возмущение Канеки не заставляет себя ждать. — Хиде, не надо, — шепчет он. «Она омерзительна, она противоестественна, ты не должен держать ее с такой нежностью» — он не говорит, но Хиде знает, что это то, что Канеки подумал. Поэтому он прижимает ее еще сильнее и смотрит Канеки в глаза, очень надеясь, что он не станет отводить взгляд. — Канеки, — это всё, что он говорит, и, к счастью, всё, что сейчас нужно было сказать. Выражение лица Канеки остается жалобным, но свою руку он вырывает уже с куда меньшим усердием. Хиде закрывает глаза и теснее прижимается к ней. Рука приятно холодит кожу. Хиде снова открывает глаза, когда Канеки нерешительно проводит большим пальцем по его скуле, и видит усталую, но нежную улыбку. Сердце Хиде пропускает удар — он на самом деле любит эту улыбку. Чуть повернув голову, он трется носом о ладонь. Затем, без какого-либо предупреждения, он перехватывает запястье Канеки и целует тонкую морщинку на внутренней стороне ладони. Он игнорирует то, как Канеки зовет его по имени, и целует каждый палец по отдельности. Медленно продвигаясь вверх, он добирается до кончиков пальцев и снова встречается взглядом с Канеки, уже добравшись до костяшек. — Ты — это ты, Канеки, — говорит он со всей уверенностью, что может найти в себе. — Даже в таком виде, ты — это все еще ты. Хиде не дает ему шанса что-то сказать и снова наклоняется вперед, продолжая свою дорожку поцелуев от костяшек, по тыльной стороне ладони и дальше к запястью. Затем он задирает рукав кофты Канеки и движется вверх по предплечью до того самого места, где чешуя резко переходит в обычную кожу. Он задерживается там немного дольше, стараясь передать свое послание как можно лучше. Не имеет значения, насколько сильно он изменится и насколько отвратительным он будет себя считать, Хиде все равно примет его и будет любить абсолютно любым. Даже если весь мир ополчится против них, Хиде будет рядом с ним. Потому что он такой же дурак, как и Канеки, пусть и немного по-своему. — Хиде. При тихом звуке своего имени Хиде улыбается, чувствуя, как свободная рука Канеки аккуратно перемещается с его щеки на затылок и бережно оттягивает волосы назад. Хиде поднимает глаза на своего друга и приближается к его лицу. На нем отражается смесь разных чувств — уязвимость, благодарность, влюбленность. Такое выражение его лица давно не видел даже Хиде и не только потому, что они не виделись несколько лет, но и потому, что Канеки уже давно научился слишком хорошо прятать свои настоящие чувства под множеством разных масок. Хиде сложно сдержать свои эмоции, когда он видит их снова. После всего случившегося и всех ошибок, что он совершил, Хиде счастлив даже такому ответу. Медленно приближаясь к лицу Канеки, Хиде одной рукой успевает снять с него очки, прежде чем их губы встречаются. Их поцелуй такой, каким Хиде себе его и представлял — нежный и робкий. Просто целомудренное касание губами — ничего страстного или резкого. Они пока только стараются понять, насколько далеко могут позволить себе зайти. — Ты идиот, — наконец произносит Канеки после того, как они останавливаются, и в его голосе Хиде замечают такую странную нежность, что даже не находит слов, чтобы описать ее. Хиде тихо усмехается, оставаясь на расстоянии всего пару сантиметров от его лица. — Но я твой идиот, — говорит он, и его сердце ускоряет бег в несколько раз, когда наконец он видит широкую улыбку на лице Канеки. — Мой, Хиде, мой, — добродушно соглашается Канеки. Когда Хиде снова берет его жесткую ладонь в свою, тот не старается отстраниться. — Абсолютно точно. Напротив, он переплетает их пальцы и сжимает их еще сильнее.