Our Saviour on the blood

ТУДА

No Love without Hate

Регина ударяет Эмму по лицу: сильно, звонко, мимоходом удивляясь тому, как у нее получилось это сделать. След от удара рдеет красным, Мэри Маргарет ахает и кидается защитить дочь, но Регина швыряет в ее сторону черный шар: это не ее дело. Она даже не смотрит, куда приземляется Мэри Маргарет. Ей все равно. Она пожирает взглядом растерянную Эмму, держащуюся за щеку, и хочет сделать все, чтобы смять ее одним движением. Жаль, что нельзя. Так жаль. От пощечины немного чешется ладонь. — Я отдала его тебе на один день, — говорит Регина столь тихо, что могла бы сама себя не услышать, но она знает: Эмма слышит. Эмма слушает. Один день. Эмма просила об одном дне. И она его получила. Что теперь? Ничего. Ничего для Эммы. Никакого будущего. Регина позаботится. «Он исчез!» — сказала Эмма ей в трубку, и голос ее дрожал. «Его забрал какой-то летающий мальчишка!» — сказала она. «Я не смогла его остановить!» — сказала она. Регина хочет убить ее. Она хочет засунуть руку внутрь нее, ухватиться пальцами за склизкий комок, именуемый сердцем, и выдрать его, а потом уничтожить. Когда пепел осыплется с ее пальцев, Эммы Свон не станет. Все вернется к тому моменту, с которого началось. Но Регина не делает этого. Потому что крохотная искорка воспоминаний разгоняет собой все яростные облака. Мэри Маргарет стонет в стороне и пытается встать. Эмма кидает на нее озабоченные взгляды, но не рискует отходить от Регины. Правильно. Не отходи. Будь рядом. Ты все испортила, тебе и выправлять. — Это был Питер Пэн, — говорит Регина ужасающе спокойно. Она хотела бы рвать и метать, но в этом не будет смысла. Эмма моргает. — Питер Пэн? — переспрашивает она глупо, и эта глупость выводит Регину из себя еще больше. Она сжимает кулаки: может быть, врезать ей еще раз? Так, чтобы потекла кровь? — Питер Пэн, шериф. Полагаю, в вашем идиотском мире известно, кто это такой. — Д-да, — заикается Эмма и кивает несколько раз подряд. Регина пару секунд молча наблюдает за ней, потом сухо смеется. — А теперь забудьте все, что вы знали. Она подступает к Эмме ближе. Так близко, что могла бы поцеловать ее. Или укусить. Или и то, и другое, будь у нее желание. Она заглядывает в ее расширенные светлые глаза и доверительно шепчет: — Питер Пэн — это ангел. А Неверлэнд — страна мертвых детей. Как давно она не говорила такого! Как давно не вспоминала! Она думала, что все кончено. Думала, что никогда не вернется туда. Регина облизывает губы, с удовольствием следя за тем, как до Эммы начинает доходить. — Н-но… Н-но… — заикается Эмма вновь. — Как это? Генри же жив! Регина кивает. — Пока жив, — ей снова хочется смеяться, но она удерживает смех в себе. — Пока, шериф Свон. И она продолжает не выпускать смех на волю до самого момента, как Крюк приглашает их подняться на свой корабль. Крюк приглашает всех, но ясно же, что он предпочел бы отплыть исключительно с Эммой. Регина проходит мимо него и, наконец, смеется снова: над ним или над чем-то другим — не важно. Важно, как смотрит на нее Крюк. И что говорит. — Видите что-то забавное, величество? — Вижу остров на горизонте, — говорит Регина и скалится, безбоязненно заглядывая Крюку в глаза. Ей нравится смотреть, как мертвеет его лицо, как выцветают краски его глаз. Он тоже бывал на том острове. Он тоже помнит. Такое не забыть. А теперь там — ее сын. Ее маленький мальчик, который не справится, потому что они с Крюком не справились. Они забрали ее с собой. — Кого — ее? — недоуменно спрашивает Эмма. Она оставила своих родителей тревожно перешептываться и подошла к Регине с Крюком. Регине хочется послать ее — обратно к Мэри Маргарет под крыло. Эмма натворила уже достаточно дел. Ей не надо знать. Но Крюк придерживается иного мнения. — Темнота, лапочка, — скабрезно улыбается он, и Регину передергивает. — Над Неверлэндом — одна сплошная ночь. Ты не знала? Эмма медленно качает головой и переводит испуганный взгляд на Регину. Та пожимает плечами. — Вам стоило лучше смотреть за Генри, — жестко бросает она и отворачивается. Корабль снимается с якоря и отправляется в путешествие, ныряя в распахнувшуюся воронку портала. Возможно, оно станет для него последним. Возможно, оно станет последним для них всех. Регина не спускается в каюту и все смотрит на горизонт, будто думает, что Неверлэнд вот-вот покажется там. Не так скоро, не так скоро. Но Регина торопит это событие, знает, что чем скорее они попадут туда, тем меньше шансов застрять там надолго. Застрять там навсегда. Она помнит, как оказалась там. Помнит звук дудочки неверлэндского крысолова, на которую она откликнулась случайно: всего лишь выглянула в окно. А он поднял голову и улыбнулся. Если бы она знала тогда… Если бы только знала… — Почему ты сказала, что Неверлэнд — это страна мертвых детей? За спиной Регины встает Эмма, желающая знать ответы на вопросы, и Регине хочется спихнуть ее за борт. Она останавливается в последний момент, глаза ее нехорошо поблескивают в свете унылой луны. — А вы не думали, шериф, почему дети, живущие там, никогда не вырастают? Эмма молчит. Регина улыбается. Возможно, это не то, что они хотели бы делать. Над морем носится ветер, треплет волосы и парус. — Но зачем этому Питеру Генри? — слабо спрашивает Эмма. — Он ведь жив. Улыбка Регины тускнеет. Она бы предпочла не отвечать, но рано или поздно Эмма все равно узнает. Пусть это случится сейчас. — Из-за меня, — как можно беспечнее говорит Регина и отводит назад упавшие на лоб темные волосы. — Я сбежала. А Пэн не простил. Эмма вскидывает голову. Что-то мелькает в ее взгляде. Что-то, чему Регина тут же торопится дать отпор. — Э нет, шериф Свон! — она подступает ближе и тыкает пальцем в грудь Эммы. — Не вздумайте перекладывать вину на мои плечи! Генри жил со мной десять лет — и все было в порядке! Но стоило ему на один день уйти с вами!.. Они стоят друг напротив друга и сверкают глазами. Регина натужно улыбается, видя, как Эмма борется с собой. А потом вдруг… Запах озона. Регина осторожно принюхивается. Потом еще раз и еще. И улыбается — на этот раз вполне искренне, хоть и горько. Эмма пахнет озоном. Регина знает этот запах. Она помнит его. Так пахла она, так пах Крюк, так пахли все, кто попал сюда не по собственной воле. Все живые. Потому что мертвые не пахнут — по крайней мере, не здесь. Пэн весьма щепетилен в выборе запахов. Он не позволит гнили проникнуть на его остров. Озон появляется после грозы, но здесь все иначе. Здесь — это предвестник бури, он ведет ее за руку. Эмма не чует его — пока не чует. Но она обязательно почует. И тогда Пэну несдобровать. Регина вновь раздвигает губы в улыбке, окидывая замершую Эмму одобрительным взглядом. Как она могла забыть? В этой девочке столько сил, сколько никогда не снилось этому юнцу с глазами старика. А если Регина поможет ей… — На острове держитесь рядом со мной, — цедит Регина, и Эмма тут же спрашивает: — Почему? Регина приподнимает бровь. — Потому что я здесь уже была, а вы нет. Эмма качает головой. — В тебе так много ненависти ко мне, Регина. Почему? Она действительно хочет знать? Она серьезно верит, что сумеет понять? На какое-то мгновение Регина верит. Она почти готова сказать Эмме правду о том, что думает, что чувствует, что хочет, но что-то одергивает ее, когда она открывает рот. Эмма не знает вкуса темноты. Она не знает, что такое месть. Она слишком светлая, чтобы захлебнуться яростью и ощутить удовольствие. Тогда Регина говорит: — Не бывает любви без ненависти, вы разве не знаете об этом, Эмма? Она намеренно называет ее по имени и смотрит, как удивление проступает в серых глазах. Эмма, верно, подумала сейчас о том, что Регина призналась ей в любви. Она настолько глупа, что может принять это на свой счет, но Регина говорит только о Генри. Она должна ненавидеть кого-то, чтобы продолжать любить его. Так она себя приучила. А Эмма — отличная мишень. Регине нравится срываться на Эмме. Ей нравится смотреть, как меняется лицо Эммы, когда она слышит направленную к ней колкость. Ей нравится, что Эмма не отвечает. И… о, ей нравится мысль, что однажды Эмма ответит. Со всей возможной силой. Регина хочет ее. Сначала она хотела ее для мучений, теперь она хочет ее для себя — сладко и жарко. Эмма Свон — запретный плод для самой Регины, который она никак не решается попробовать. Что ее останавливает? Что ее остановит на острове? Возможно, что ничего. Остров выпускает наружу все самое темное, все самое страшное, все самое порочное. Регина когда-то была пороком, ей ли не знать: после острова трудно прийти в себя, очень трудно. Она знает. И Крюк знает. Они попали туда вместе, оба — живыми. Живыми и ушли. Может быть, им повезло. А может быть — не очень. Эмма не догадывается. Она слегка глупая, но Регина думает, что это даже хорошо. Будет приятно обучать ее. Или Эмма научится и сама. Теперь шансов больше — Неверлэнд любит ведьм с потенциалом. Очень любит. Случайность сыграет на руку Регине. Возможно, стоит больше думать про Генри, но Регина боится за него не так сильно, как хочет показать: Пэн не трогает детей. Никогда. Они — святые для него, он скорее убьет себя, чем причинит им боль. Зато причинить боль может Регина. И причинит, если потребуется. Они с Эммой все еще переглядываются, когда на палубе появляются Мэри Маргарет, Дэвид и Голд. Эмма опускает плечи и отступает к ним, на мгновение Регина ощущает досаду: зачем они все отправились с ними? У Голда, понятно, свои цели, Пэн что-то украл у него, но зачем тут эти двое? Боятся, что их доченька не справится? Хотят предложить ей свою, несомненно, ценную моральную поддержку? Регина скалится и отворачивается. Ей кажется, что на горизонте что-то мелькает. Остров? Должно быть. Им осталось плыть совсем немного — лишь какую-то десятую долю вечности.

ТАМ

No Innocence without Lust

Над Неверлэндом — черное солнце. Будто вечное затмение, и только редкие яркие лучи вырываются из-под черного диска. Регина запрокидывает голову и до боли в глазах всматривается в низкое небо, готовое вот-вот коснуться ее волос. Она и забыла, как здесь. Она заставила себя забыть. Снизу слышится сдавленный хрип, он разрывает собой сгустившийся воздух. Регина нехотя вспоминает, что она здесь не одна. У ее ног — подросток лет тринадцати. У него белое восковое лицо, выпученные глаза и разинутый в крике рот. В его груди — руки Регины. Ребра его трещат и расходятся. Должно быть, это дикая боль, но Регине все равно. Она протискивает руки все дальше, погружает пальцы во влажное, липкое и быстро остывающее, краем уха слушает обезумевшие вопли, сливающиеся с воем ветра. Наконец нащупывает сердце и немедленно выдирает вместе с пучком обвившихся вокруг него жил и артерий. Кровь брызжет в лицо, задевает губы, Регина облизывается, чувствуя, как дрожь пробивает тело. Сладкая. И вкусная. Парнишка почему-то еще дергается, захлебываясь рвотой, кровью и пеной, глаза его выкатываются из орбит, кожа медленно сереет. Регина задумчиво смотрит на него какое-то время, затем резко дергает сердце к себе. С противным чавканьем оно натягивает жилы и рвет их, выпуская наружу еще немного крови. Еще много крови. А потом Регина сжимает пальцы. Сердце лопается, мгновенно превращая кровь в пепел, смешивающийся на коже с красным. Таким же пеплом оборачивается и парнишка и уносится вместе с ветром к самому холодному из всех морей. Он не пожелал сказать, где Генри. Он смеялся в лицо могущественной ведьме и грозил ей Пэном. Но Регина выросла, и Пэн ей больше не указ. Он украл ее сына, думая, что это поможет ее вернуть. Он был прав: она вернулась. Вот только с ним она не останется. Пэн натравил на них своих слуг, едва они сошли с лодки. Магия заметалась в воздухе, пачкая его своими прикосновениями: волшебство Пэна липкое, черное, от него трудно отмыться. Голд тут же замахал руками, выпуская на свободу золотистых змей, которые принялись прорезать пространство и время, обматываясь тугими шарфами вокруг слабых детских шеек. Мэри Маргарет и Дэвид пытались остановить безумие, кричали что-то, но в завихрениях настоящей черной магии не так-то просто услышать мысли даже в собственной голове. Регина в той схватке была с Голдом: они встали спиной к спине, отмахиваясь от демонов с лицами детей. А потом к ним присоединилась и Эмма, и Регина с дикой радостью увидела в ее глазах темноту. Значит, скоро Эмма поймет. Прочувствует. И перестанет сопротивляться. Как перестала сама Регина, как перестал Крюк — правда, они тогда были совсем детьми. Может быть, Эмма просопротивляется дольше. А может быть — нет. В любом случае она уйдет отсюда не той, что пришла, в этом Регина уверена. Она успела увидеть, какие у Эммы глаза. Затмение начинает завладевать ими. Пэн оправился от потерь и послал в битву свои тени. Раньше у него была только одна, но он нашел способ заиметь множество ее копий. Сейчас они кружатся над головами прибывших на остров, и время от времени Регина швыряется в них файерболами. Тени сгорают без следа. Голд исчез: отправился искать ворованное. Крюк пытается сражаться, но от него мало толку: его проедает насквозь темнота, по капле сочится из пор и глаз. Его крюк затянулся серебристой паутиной, по которой бегают ядовитые пауки, с волос на кожаный плащ падают капли крови. Его вид мог бы отпугнуть любого, но на острове никто давно не боится. На острове давно все мертвы. Регина не взяла бы сюда Крюка, но ей был нужен его корабль. Так же мало толку и от Дэвида с Мэри Маргарет: Регина предпочла бы, чтобы они не путались под ногами. Но они вновь и вновь пытаются быть героями. Идиоты, куда им до их дочери! Эмма почти пропиталась тьмой за прошедшее время: кажется, что прошло несколько дней, но Регина знает, что выдохи их исчисляются вечностью. Когда они вернутся, Сторибрука может уже не быть. Ей все равно: все, кто ей нужен, здесь. Остальные ее не волнуют. Регина стоит у кромки воды и смотрит на холм. Зрение ее стало невыносимо острым благодаря чужой магии, она может видеть лицо находящейся там Эммы в мельчайших подробностях. И она жадно разглядывает его, мельком отмечая момент, когда тени начинают кружиться и над холмом. Эмма будто и не замечает их, она прикрыла глаза, наслаждаясь прикосновениями черного волшебства: Регина знает, каким сладостным оно может быть. Тени рвутся в атаку. Тогда Эмма открывает рот и начинает кричать, и ее яростный крик воплем баньши несется над островом, сбивая всех, до кого дотягивался. Эмма стоит на холме, магия беснуется вокруг нее диким зверем, оставляя порезы на сгоревшей под черным солнцем кожей, а безмолвные тени погибших мальчиков осыпаются серым пеплом. Глаза Эммы сверкают адским пламенем, черты лица заостряются, словно кости черепа проступают сквозь кожу, губы оказываются разодраны криком, и с них крупными каплями срывается темная кровь. Эмма страшна, и смотрящая на нее Мэри Маргарет потрясенно прикрывает рукой рот, пусть даже мало что видит, а Регина, напротив, довольно улыбается: это ее стихия. Власть ее тоже насквозь пропитана тьмой, и вот, наконец, Эмма может сполна прочувствовать на себе, какую цену платят те, кто пользуется этой тьмой. Она выглядит совершенной ведьмой, стоя на том холме, и налетевший ветер треплет ее светлые волосы. Серые глаза сверкают далеким золотом, порванная блузка практически не скрывает грудь. Эмма выглядит так, будто готова пуститься в пляс здесь и сейчас в ожидании самого Дьявола, который притащит ей из ада пинту бурлящего яда, настоянного на сгнившей крови. Регине хочется отодрать ее. Не трахнуть. Не заняться сексом. Отодрать. Самое грубое из всех возможных для Регины слов. Она понятия не имеет, как сделает это, зато знает, что сделает обязательно. Когда придет время, Эмма станет умолять ее — о многом, и стоны ее прозвучат лучшей музыкой, а крики — песней. От собственных мыслей становится жарко, Регина утирает лицо, борясь с желанием забраться в заросли и разрядиться, пока никто не видит. Остров сделал из нее изнывающую от вожделения магическую тварь, но Регине это почти нравится. Впервые за долгое время она не задумывается над тем, плох или хорош будет ее следующий поступок. Она просто делает, без оглядки на что-либо. Впервые она хочет нагнуть Эмму и наказать ее за все то, чего еще не было между ними. Регина видит, как Эмма смотрит на нее. Знает, что та играет в свою игру, в финале которой, возможно, тоже предполагается секс. Но секса не будет, пока Эмма не усвоит правила игры. Регина садится на холодный песок, думая, что, может быть, хоть это принесет ей облегчение. Регина хочет быть сверху. Она привыкла к этому — Королева в чужом королевстве, за которое всегда следовало бороться с соперниками. Но она не всегда получает то, что хочет. Мэри Маргарет в ужасе закрывает лицо руками, а Дэвид изумленно крякает, когда спустившаяся с холма Эмма, ни слова не говоря, грубо хватает Регину за руку, притягивает к себе и, невзирая на сопротивление, яростно целует. Регина, протестующе мыча, ударяет Эмму по плечам, надеясь оттолкнуть — раз, другой, третий, но сила, продолжающая роиться где-то внутри, не отпускает Эмму, наливая магией ее мышцы. Из губ Эммы сочится кровь, и Регина невольно глотает ее, чувствуя, как она обжигает горло и желудок, а потом усмехается и прижимается к Эмме всем телом. Магия возбуждает. Магия оголяет нервы и инстинкты. Единственный способ притушить ее — выпустить наружу что-то другое. Регина предвкушает, но вот поцелуй заканчивается. Без него внезапно пусто и холодно. — Зачем ты Пэну? — шепчет Эмма Регине в губы, и та видит, как магическая пыль оседает крупицами на зрачках. Эмма плотнее прижимает Регину к себе, и со стороны это все еще должно казаться страстным объятием, но Регина чувствует боль. Эмме не нравится то, что происходит здесь. Эмма начинает понимать. — Ни зачем, — шепчет Регина в ответ и облизывает припухшие губы. — Пэн просто не любит терять свое. Эмма удивлена, и Регина смеется ей в лицо, запрокидывая голову. Так бывает. Пэн просто говорит: «Я хочу», — и забирает себе. И не прощает тех, кто берется спорить с ним. Этому Регина научилась у него: она тоже не любит прощать. По крайней мере, не всех. Эмма смотрит на нее еще какое-то время, а затем хватает за руку и тащит за собой, игнорируя окрики Мэри Маргарет, игнорируя Крюка. Регина смеется вновь, и между ног у нее становится влажно. Она знает, что будет. И Эмма оправдывает ее ожидания. Отойдя на достаточное количество шагов, Эмма присасывается к ее губам — это даже поцелуем нельзя назвать, настолько выматывающим это кажется. Регина зачем-то пытается оттолкнуть Эмму, но не преуспевает: чужой язык уже хозяйничает в ее рту, губы сминаются, а зубы то и дело сталкиваются с другими зубами. Что скрывать, Регина любит жесткость, но вот беда: ее мужчины носятся с ней, как с нежным цветком, боясь причинить боль. Эмма же не боится — она причиняет. Физическую и моральную, все равно. Быть может, именно поэтому Регина так и не убила ее, хотя могла — много раз могла. Стоит ли считать ту неудачу с яблочным пирогом? — Я хочу тебя, — бормочет Эмма прямо в ее припухшие губы, и Регина не успевает ответить: чужая рука уверенно проскальзывает за преграду брюк, за границу белья, два пальца окунаются во влагу и входят внутрь без единой задержки. Регина ахает, запрокинув голову, пошатывается, отчего только сильнее насаживается на пальцы, и стонет, зажмуриваясь. Эмма поддерживает ее свободной рукой и приникает укусом к открывшейся шее, а затем подхватывает Регину под бедро, заставляя ее обнять себя ногой. Это приятно и не вполне удобно, это развратно и чересчур целомудренно, а еще — безмерно возбуждающе. Регина, еще пару минут назад собиравшаяся дать Эмме отпор, сейчас просто дает ей и получает от этого сплошное удовольствие. Эмма заставляет ее мокнуть одним только взглядом — но Эмма ли? Может быть, это новая сила в ней вынуждает Регину стремительно приближаться к оргазму? Регина всегда была падка на силу — кто станет ее в том обвинять? Магия кружит возле них ураганом, ее прикосновения распаляют возбуждение еще больше — если только это возможно. Регина закрывает глаза, и под веками у нее хаотично пляшут разноцветные пятна в такт движениям пальцев Эммы. Хочется кричать, и Регина кричит, не думая, что кто-то обязательно услышит ее, а потом отпихивает от себя Эмму, оставляя себя балансировать над оргазмом. Она так долго этого ждала. Может быть, стоит поблагодарить Пэна? Может быть. Эмма долго пыталась быть чистой, но не бывает чистоты без страсти — тогда это пустота. А Эмма не пуста. Регина призывно облизывает губы, позволяя глазам загореться красным. В ответ глаза Эммы вспыхивают синим. Эмма яростно улыбается Регине и, наконец заполучив в распоряжение обе руки, срывает с нее брюки, а затем и белье, полностью оголив низ и оставив одетым верх. Что-то невыносимо извращенное есть в таком выборе, но Регине не хочется об этом думать. Она лежит на земле, широко раскинув ноги, пока Эмма без устали работает языком, и хочет только раздвинуть ноги еще сильнее, дать Эмме больший доступ, прижаться к ее лицу теснее, крепче, надежнее. На кончике языка Эммы словно сосредоточился весь мир, и Регина не может выдержать и секунды без него. В горле пересохло, руки тщетно ищут хоть какую-то опору, в конце концов Регина вцепляется в волосы Эммы, пока ладони той уверенно мнут ее бедра и ягодицы. В груди один за другим рождаются стоны. Регина напрягает бедра, чувствуя, как наливающийся силой взрыв сосредотачивается в одной-единственной точке на теле, которую продолжает бесстыдно тревожить языком Эмма. А потом вдруг давление исчезает, и остается только смеющаяся где-то внизу Эмма, которая не перестает смеяться и тогда, когда Регина пытается надавить ладонями на ее голову, чтобы заставить продолжить. Она хотела оказаться сверху, но пришлось упасть вниз, и вот теперь — это ее награда? Они на проклятом острове, в окружении проклятой магии, и где-то рядом бродит проклятый Пэн, но кому сейчас какое дело до этого? Точно не Регине. Эмма переворачивает ее на живот и наваливается сверху. Когда она успела раздеться? Когда она успела раздеть до конца Регину? Но важно не это, а то, что голая грудь Эммы прижимается к Регине, и от этого по всему телу разлетаются искры. — Ненавижу тебя, — сквозь зубы шипит Регина: растрепанная, уткнувшаяся носом в груду собственной одежды. Она врет. И знает это. И Эмма знает — не может не знать. Эмма длинным прикосновением языка проходится по ее подрагивающей спине. — Ты меня хочешь. Регина пытается пнуть ее, но не преуспевает. По спине волной проносится дрожь. — Не льсти себе! Я никогда тебя не хотела! Она снова врет. Просто не может перестать. — О, — Эмма склоняет голову и целует ее в шею. — И именно поэтому ты сейчас здесь, со мной, и мы делаем то, что делаем? Она смеется, а Регина пылает злобой и ненавистью: к себе или к Эмме — не разобрать. Пылает и сгорает в собственном пламени, чтобы возродиться вновь: удовлетворенной и счастливой. Потому что Эмма доводит ее до оргазма, а потом еще до одного, а потом они меняются местами, и уже Эмма выкрикивает что-то в вечное затмение. Когда они засыпают, Регина не ставит вокруг магический контур. Пэн нагляделся. Он их не тронет.

ОБРАТНО

No Good without Evil

Они вызывают его на перекрестке — там, где и положено вызывать демонов. Потому что Пэн не ангел, конечно. Не бывает ангелов, живущих в аду. Их следует называть совсем по-другому. Пусть даже по Неверлэнду действительно бродят души умерших детей. Регина думает, что сюда может прийти и Голд, который совсем недавно вернулся с какой-то коробочкой в руках. Глаза его были счастливыми, хоть он всеми силами и прятал их. Эмма взрезает ножом свое запястье и роняет пару капель крови в пыль. То же самое делает и Регина. Своей кровью, своей магией они призывают хозяина этого места, который не станет противиться их зову. Кровь смешивается с землей и превращается в плотные комки, Регина смотрит на них, чуть прикрыв глаза. Внутри нее пульсирует вчерашняя ночь, и она хочет повторения. Но сначала им нужно вернуть Генри. Ведь они приехали сюда за ним. Если долго убеждать себя, то можно поверить. Регина хорошая мать. Просто иногда ведьма в ней выходит на охоту. Они начертили круг, они пролили кровь, они пробормотали заклинание. Все, как положено. Ворожба, корнями впившаяся в темные времена, рожденная на чужом языке, произнесенная тысячью голосов — сегодня она играет для них. И Регине до дрожи радостно, что Эмма рядом. Пэн приходит спустя полчаса, и все это время они стоят неподвижно. Ни одно слово не протягивается между ними золотыми нитями, только вдохи и выдохи соседствуют с ритуалом. Эмма удивительно тиха, Регине хочется подойти к ней ближе, но она не двигается. А потом появляется Пэн. У него сытые глаза дикой кошки и тонкие руки, под кожей которых суетливо бегают синие венки. Пухлые губы кривятся в усмешке, и алый язык пару раз облизывает их. Пэн походит на гибкую куклу, созданную для похотливых утех педофилов, и Регина не чувствует к нему приязни. Никогда не чувствовала, пусть раньше подобранные ею эпитеты звучали иначе. Будь ее воля, она бы тотчас кинула в него всю скопившуюся внутри магию, но он уйдет от прямого удара, а после обрушит на них всю свою мощь, устав играть. Поэтому Регина медлит. Выжидает. Примеряется. То же самое делает и Пэн. А потом протягивает руку и вытаскивает из сгустившихся теней сопротивляющегося Генри. — Генри! Они обе кидаются к нему — Эмма и Регина. И обе останавливаются, когда Пэн прижимает его к себе. — Так чудесно, — тянет он высоким мальчишеским голосом, и глаза Генри расширяются в испуге. — Я ждал только тебя, Регина, но ты привела с собой подружку. И он вновь принимается разглядывать Эмму, пробегает по ней жадным взглядом: с головы до ног и обратно. Несколько раз. Несколько долгих, мучительных раз. Регина понимает в один миг. Эмма сильнее, чем она. И потому привлекательнее для Пэна. Может быть, именно ее он и почуял, когда добрался до Генри. Регина улыбается. Внутри нее горячей лавой вскипает ревность. Она не отдаст Пэну никого: ни Генри, ни себя, ни Эмму. Она жадная. Пэн ее этому научил. Именно поэтому она перемещается в начерченный в пыли круг и одним ударом пробивает грудь Генри насквозь. — Не бойся, — ласково шепчет она своему мальчику, глядя в его полные боли и недоверия глаза. — Не бойся, — шепчет она Эмме, пытающейся сковать ее сотней ледяных пут. — Бойся, — шепчет она Пэну, пробираясь внутрь него через Генри. Пальцы ее находят сердце: удивительно живое для давно мертвого демона. Пэн таращит глаза: он не думал, что Регина пойдет на такое. Он не думал, что она давно знакома с понятием меньшего зла. Кроме того, она ведь не собирается убивать Генри. Зато она убивает Пэна: растирает его сердце между пальцами, и демон с лицом невинного подростка превращается в пыль. Может быть, однажды он воскреснет. А может быть, нет. Регине все равно. Она знает, что справится с ним столько раз, сколько потребуется. — Это неестественно, — говорит Эмма так, что не возникает сомнений: на самом деле она так не думает. На самом деле для нее — это самая естественная вещь на свете. — Что именно? — спрашивает Регина, отряхивая руки: ей не нравится, что на них остались частицы Пэна. Пришедший в себя Генри жмется к Эмме, и впервые за долгое время Регина не ревнует. Потому что помнит, как сама жалась к ней. — То, что ты сделала. Регина широко улыбается, думая, как сильно могла бы сейчас поцеловать Эмму — прямо в ее поджатые губы. — Никакого добра без зла, Эмма, — говорит она, растягивая слова. — Если бы добро было без кулаков, зло правило бы всеми мирами. И теми, что внутри нас, тоже. Она знает, что права. Знает это и Эмма, но в ее сердце все еще живет маленький герой. Регина надеется, что однажды он исчезнет. Генри берет Регину за руку на пути в лагерь. Регина удивлена, но счастлива. Она думала, что ей придется многое объяснять. — Спасибо, — говорит он ей срывающимся голосом и добавляет: — Мама. Регина плачет. Она думает, что в ее Генри теперь есть темнота. Но разве это плохо? Во всех них теперь она есть. Просто кое-кто об этом пока не догадывается. Они возвращаются на корабль, приходя в себя по пути. Мэри Маргарет и Дэвид сидят, обнявшись, удрученно глядя куда-то. Регина посмеивается над ними: они не сделали ничего из того, за чем плыли сюда. Вся слава достанется не им. Они могут говорить, что слава им не нужна, но почему же тогда они столь печальны? Крюк молчит и поглядывает на Эмму. Голд гладит пальцами свою заветную коробочку. Регина думает, как бы побыстрее оказаться на корабле. А там уходит в каюту, зная, что Эмма идет следом. Они останавливаются в углу, где больше всего теней, и Эмма шепчет, склонившись: — От меня ничего не осталось. Она щелкает пальцами, зажигая пару огоньков. Регина знает, о чем речь. Внутри Эммы теперь — сплетение черных корней. Они обвиваются вокруг ее сердца, они проросли в него, и с этим уже ничего не поделаешь. Регина думает, что, может быть, когда Эмма вернется домой, корни исчезнут, рассыплются прахом, ведь в Эмме слишком много света — гораздо больше, чем когда-то было в Регине. Регина привыкла. А Эмме не по себе. Она не знает себя такой. И Регина хочет ее успокоить. По-своему. — О, мне нравишься ты темная, — она кладет открытую ладонь на грудь Эммы, обтянутую влажной рубашкой: небо над Неверлэндом умеет плакать. Чуть шевелит пальцами, усмехается и застывает, подняв взгляд. У умело отражающей ее ухмылку Эммы — черные радужки, сожравшие зрачки. И серая обводка вокруг, редкими лучами вырывающаяся из-под черного диска. Сердце начинает биться радостно, предвкушающе, сильно. Внизу живота сладко тянет, между ног мгновенно становится влажно и горячо. Они все это проходили. И слишком хорошо сознавать, что ничего никуда не ушло. Темнота в них обеих — что может быть лучше? Регина прерывисто вздыхает и, возбудившись до дрожи, втягивает Эмму в поцелуй, путаясь пальцами в ее волосах. Они прижимаются друг к другу — жадно и почти до боли, уже не слыша, как наверху гремит гром, не видя разорванного молниями сумрачного неба. Эмма обхватывает губами язык Регины и, ритмично посасывая его, бедрами делает движение вперед, ясно давая понять, чего хочет. Внутри Регины зреет смех, прорывающийся сквозь кожу, она жарко обнимает Эмму, зная, что темные силы в них тянутся друг к другу, стремясь переплестись. И это ничуть ее не тревожит. В темноте нет ничего дурного. Нужно просто правильно ее использовать. Регина прижимается к Эмме теснее, жадно вслушиваясь в ее дыхание. Это теперь ее Спаситель. Спаситель на крови. Они не сумели оставить Неверлэнд. А он не захотел с ними проститься.