Devoured

Он был очень груб. Даже более, чем — сначала Ганнибал действовал лишь на грани садизма, порой изящно переходя ее и тут же возвращаясь обратно и даря успокаивающие прикосновения. Он словно скинул с себя сдержанность вместе с одеждой, моментально оказавшись во власти первобытной и незамутнённой похоти, отпустив себя. Изящные и выверенные движения постепенно исчезали, а нежностям и изысканным, томительным ласкам и вовсе не находилось места. Лектер упивался своей силой и властью должно быть больше, чем совершая убийства, а редкие вырывающиеся из горла Уилла крики доставляли куда большее наслаждение, чем в самой смелой его фантазии. На вкус Уилл оказался не похож ни на что: не едкий и горький, а чистый и насыщенный, вызывающий желание рвать его зубами, как дикий зверь, отринув сервировку и столовый этикет, потому что Уиллу не требовалось приправ и особого оформления, чтобы вызывать аппетит. Предвкушение заставляло Ганнибала дрожать, а происходящее все более напоминало насилие. Очередной болезненный стон прозвучал как музыка для его ушей, и он сжал подбородок Уилла в своих пальцах, чтобы не позволить тому отвернуться, даже сейчас жадно улавливая и пожирая все оттенки его эмоций. Сейчас Уилл выглядел восхитительно — на его лице спешно сменяли друг друга изумление, гнев, растерянность, пока их не вытеснил первобытный, навязчивый страх, обволакивающий и утягивающий. Запах собственного возбуждения смешивался с запахом чужой крови, и на мгновение Ганнибал даже прикрыл глаза от удовольствия, упиваясь чужой болью. Его охватывал безумный восторг, и только осознание, что убийство лишит его такой прекрасной игрушки, удерживало его от того, чтобы зубами разодрать Уиллу горло, вырывая куски мяса и захлебываясь кровью. Позже, он обязательно сделает это позже, но сейчас было еще так много, что он желал сделать, так что Уиллу придется потерпеть.