Каждую среду

— Бэнкс, ты сегодня так кричал во сне! Опять кошмары мучили? — сочувственно спрашивает сосед по комнате, рыжий коренастый Мэйфейр. — Н-н-наверно, я не помню, — пунцовея, бормочет Майкл, готовый провалиться от стыда сквозь пол. Вот уже который раз это повторяется с ним каждую среду, с тех самых пор, как привезенное из дома Королевское Фарфоровое Блюдо было аккуратно повешено на стену возле кровати. Гаснет свет, и Майкл, улегшись поудобнее, начинает задремывать. Но не тут-то было! В полумраке спальни до него явственно доносятся голоса — сперва приглушенные и неразборчивые, они постепенно становятся отчетливыми. Майкл пробует затыкать уши, зарываться с головой под подушку, но это совсем не помогает — он все равно слышит откуда-то со стороны Блюда юные голоса, и неизменно его в конце концов вежливо окликают: — Здравствуйте, Майкл! Мы так рады вас видеть! Идемте к нам! «Не слушай их! Не шевелись! Включи свет!» — приказывает он себе, но вместо этого со странным замиранием покорно протягивает навстречу голосу руку, тут же чувствуя ответное цепкое пожатие. С неожиданной силой его дергают и неумолимо тащат куда-то, и в следующее мгновение Майкл обнаруживает себя на залитой приветливым утренним солнцем лесной опушке, а рядом весело переговариваются Тройняшки — Валентин, Вильям и Эверард. — Как хорошо, что вы пришли! Мы так скучали без вас! — приветливо улыбается Валентин, по-прежнему сжимая руку Майкла в своей, тонкой и бледной. — Очень, очень скучали! — как эхо, вторят ему Вильям и Эверард, приобнимая Майкла за плечи, и с ласковой настойчивостью влекут за собой в сторону леса. Смыкаются над головами кроны столетних деревьев, образуя сумрачный коридор. Лучи солнца никогда не проникают сюда, под хаотичное сплетение корявых ветвей, где всегда сыро и пахнет прелой листвой. Но Майкл не замечает этого, ему жарко – от очень теплых твердых ладоней, обнимающих за талию, от бесстыдных ласкающих прикосновений, от взглядов, которыми обмениваются Тройняшки. Все сильнее охватывает его нетерпеливое возбуждение — он знает, что вот-вот мрачная громада поросшего плющом старого дома неожиданно возникнет за деревьями, словно бы появившись из ниоткуда, и они, проскользнув внутрь через неприметную боковую дверцу, окажутся в огромной гулкой спальне, освещенной лишь камином и несколькими свечами. Здесь Майкла усаживают в глубокое мягкое кресло, и горячие языки Вильяма и Эверарда начинают скользить по шее, выписывая замысловатые узоры, щекочут мочки ушей, Валентин же усаживается Майклу на колени и, приникнув к его губам, прижимается всем своим жарким телом, елозит, трется ягодицами о пах, где давно уже все напряжено до боли. От батистовой рубашки пахнет засушенными розовыми лепестками и немного потом. И еще вишневым табаком. — Разве ты куришь? — спрашивает зачем-то Майкл, осторожно, будто она фарфоровая, гладя напряженную тонкую спину. — Иногда, когда не видит Прадедушка, — усмехается Валентин, отбрасывая с лица прядь вьющихся белокурых волос. На бледном лице его горят яркие пятна румянца. Пальцы его ловко расстегивают перламутровые пуговицы, забираются в вырез, трогают соски, то едва касаясь, то грубо пощипывая. На лице Валентина застыло непонятное выражение. Он смотрит с таким пристальным, неприкрытым интересом, словно разглядывая какую-то зверушку, что Майклу становится обидно, ему хочется оттолкнуть их, всех троих, и уйти, но тело не слушается, тело требует совсем другого, с восторгом принимая ласки, даже самые постыдные, даже болезненные, и словно бы вязкий туман заполняет разум, окончательно лишая Майкла способности мыслить. Теперь он может лишь сдавленно постанывать и до крови кусать губы, ощущая в себе размеренно-неумолимые движения Валентина, горячее, твердое, распирающее глубоко внутри. Он может лишь вскрикивать и выгибаться, словно в судорогах, чувствуя губы Вильяма, сомкнувшиеся вокруг истекающей вязкими каплями головки, втягивающие ее в себя, щекочущие языком. Он может лишь мычать, извиваясь и цепляясь за простыни, когда его собственного рта касается напряженная плоть Эверарда и, властно раздвинув губы, заполняет почти до горла. Все быстрее двигается Валентин, и Вильям с Эверардом вторят ему, безупречно улавливая ритм и следуя ему. Тройняшкам не нужны слова, они безошибочно чувствуют друг друга и подталкивают Майкла все ближе к краю, пока, наконец, его не скручивает в нестерпимо остром приступе наслаждения. И он кричит, кричит, кричит. — Вы неважно выглядите, Бэнкс, похудели, побледнели, — в голосе тьютора профессора Найтвелла сквозит беспокойство. — Вы уверены, что с вами все в порядке? — Да, сэр, уверен, сэр, — Майкл старается говорить уверенно, но запинается и отводит глаза. Сегодня уже воскресенье, а значит, осталось два дня, всего лишь два дня.