Поставщик

«Я не знаю, что там творится, Шай, но оно мне не нравится. Я пыталась пробиться к тебе, но эти амбалы на КПП сказали мне поворачивать, пока есть на чём. Всё, что я могу сделать для тебя — сказать, чтобы ты нашла друзей, потому что я за тебя беспокоюсь», — вот такое сообщение получила Флаттершай от Рэйнбоу, если перевести его на нормальный грамотный язык с того, которым юная спортсменка обычно писала SMS. К письму прилагалось селфи недовольной радужноволосой девушки, а на заднем плане виднелись занесённые пожухлыми листьями будки и внушительный шлагбаум. Судя по смазанности снимка, Дэш делала его в тот зыбкий момент, когда вооружённые охранники на неё не смотрели. Вопреки прививающейся всем военным аккуратности и педантичности, эти мужчины не стремились очистить свой пост от налипшей на него осенней грязи. Даже крайне далёкая от армии Флаттершай поняла, что виной тому не лень, а соображения маскировки. Долго рассматривая нечёткую фотографию, девушка чувствовала нарастающую тревогу. Она не была уверена, что это: паранойя, интуиция или что-то ещё, но в каждой новой замечаемой на селфи Рэйнбоу детали Флаттершай ясно видела подтверждение словам подруги. Ей нужно найти друзей, потому что одна она здесь не выживет — непонятно, почему, но послушаться стоило. К тому же, в университете уже становилось одиноко. Девушке нравилось уединение, а людское общество смущало, но она не любила чувствовать отчуждение. Однако кто согласится дружить с человеком, который не может выдавить и двух слов? Кто подойдёт к ней первой? Флаттершай была уверена: если бы это случилось — тогда она как-нибудь справилась бы. Поддержала беседу, поддакнула, задала вопрос… В теории это казалось не таким уж и сложным, но стоило девушке приблизиться к осуществлению своего плана, как ладони становились противно-влажными, язык прилипал к гортани, а большие глаза с опущенными в вечной грусти внешними уголками наполнялись слезами. Голос Флаттершай с самого детства был тихим, в противоположность детям, которые, как правило, не сдерживаются в выражении своих эмоций. Попытки маленькой Флатти завести друзей заканчивались уже на том, что её не было слышно: в лучшем случае её не замечали, в худшем — высмеивали. Мало-помалу девочка поняла, что одной ей спокойнее. Во всех коллективах она находилась на правах молчаливого изгоя; были случаи, что над ней открыто издевались, закрепляя мнение о том, что только этого она и заслуживает со своей тихой речью, спотыкающейся на простейших словах и сразу сдувающейся до бестолкового писка. Не только это не нравилось Флаттершай и подтачивало её уверенность в себе. Она стеснялась своих оленьих печальных глаз, своей вызванной попытками казаться меньше и незаметнее сутулости, своими тонкими нескладно-длинными конечностями и совершенно не подходящей ей фигурой, на которую всегда покупались парни и пытались чего-либо от неё добиться, в конце концов жестоко обманываясь. Они пугали её особенно сильно. Каждый, даже самый тщедушный, который был ниже неё ростом, непременно оказывался крепче — хоть физически, хоть психологически. Рядом с каждым из них Флаттершай чувствовала себя совсем уж мелкой и никчёмной, и само присутствие интересующегося ею представителя сильного пола доводило стеснительную зажатую девушку до слёз: во внутреннем урагане широко разворачивался клубок разнообразных комплексов, напоминающих ей о никчёмности и слабости. Флаттершай боялась сама не знала чего, она разрывалась между желаниями убежать, спрятаться и не показаться ещё страннее и нелепее, чем есть, и эта борьба отражалась на её лице. Девушка приняла решение всегда ходить, закрыв чёлкой хотя бы половину лица. Она уже привыкла созерцать мир через нежно-розовую завесу, находя в этом умилительно-детское успокоение: не вижу я — не видят меня. Длинный список этих недостатков и слабостей, по которому привычно пробежалась первокурсница, и был той причиной, по которому совет Рэйнбоу Дэш мог по праву считаться неосуществимым. Тем не менее, Флаттершай не хотела подводить веру подруги в себя, поэтому на следующий же день предприняла попытку заговорить с кем-нибудь. Хорошо, подсесть. Хорошо, подойти. Хорошо, посмотреть… Отчаянный, безнадёжный, жалкий писк вырвался из-под пастельной гладко расчёсанной копны. «Я бесполезна, бесполезна…» — тихо поскуливала Флаттершай, окончательно немея от мысли, что ей придётся с кем-то заговорить. Она ведь знает, что будет мямлить, тараща свои быстро наполняющиеся влагой лемурьи плошки, будет нелепо мять длинные волосы пальцами, тесно сводя колени, а в конце концов проверещит что-то глупое на грани слышимости и сбежит, стремясь оставить в прошлом любую встречу. Только вот по дороге она ещё и споткнётся на ватных ногах, упадёт и окончательно закрепит за собой славу неуклюжей косноязычной растяпы. — Ой, замри! Флаттершай пронзительно взвизгнула от испуга — что по громкости всё равно было не выше обычной речи — и вскинула голову, со страхом смотря на произнесшую это девушку. Первокурсница сразу узнала, кто это: Пинки Пай, приставшая к ней ещё в первый день. — Ты чуть своими волосами суп не собрала, — задорно сказала девушка и ловко выдернула из своих кудрей ложку, заставив и без того немаленькие глаза Флаттершай полезть на лоб: — Вот, держи! Стремление ветеринаров понять животных не обязывает их есть, как они, глупышка! В словах Пинки Пай не было ни издёвки, ни насмешки. Она выглядела так, будто и предостерегать людей от поцелуя с их едой, и вытаскивать из своей шевелюры предметы — обычное дело. Флаттершай тихо прокашлялась и попыталась что-то выдавить из себя. Пинки, не переставая улыбаться, наклонилась к девушке, заставив ту покраснеть: не только от вторжения в личное пространство, но и оттого, что ей открылся вид на грудь знакомки. Та носила такие откровенные вырезы, что от хотя бы одного взгляда спастись было нельзя. — Что-что? Не слышу. — Меня зовут Флаттершай, — то белея, то краснея, просипела она. — Спасибо, что спасла мои волосы. — У-у-у! — вскинула руки с растопыренными пальцами Пинки Пай, улыбнувшись, вопреки собирающему губы в точку звуку, ещё шире. — Я уж и не надеялась тебя разговорить! Долго же ты искалась с силами! Но не волнуйся, за мои два года тут встречались и более зажатые люди. — Спа… сибо? — нерешительно подняла глаза Флаттершай. — Какая же ты миленькая! — восторженно взвизгнула Пинки и прижала девушку к себе, вдавив её лицо между шариками своих упругих грудей и заставив прерывисто запищать от крайней степени стыда. Саму же её такая ситуация не смущала нисколько. — Я сразу, как тебя увидела, поняла, что ты ну о-о-о-очень застенчивая! А застенчивые всегда миленькие! — Спасибо… — пропищала девушка, как заевшая пластинка. В голове у неё, несмотря на то, что всё пошло более-менее по плану, вертелся только один вопрос: что происходит? Впрочем, все страхи были скоро развеяны, и Пинки Пай, несмотря на очевидные различия в их темпераментах, любезно проводила с застенчивой девушкой всё своё свободное время. Его было довольно-таки мало: она была лучшей студенткой на своей направленности — кто бы мог подумать, что существует «корпоративно-праздничная»! — посещала абсолютно все кружки, какие мог предложить университет, причём одинаково хорошо преуспевала в каждом деле, посещала каждую вечеринку, устраиваемую студентами, и организовывала собственные. Казалось бы, при таком положении вещей свободного времени должно оставаться совсем немного, но Пинки и тут ломала стереотипы. Каждый раз, когда она оказывалась рядом с Флаттершай, она развенчивала сказанные при их первой встрече слова про то, что не бывает много Пинки Пай. Кудрявая девушка не могла усидеть на месте, даже ходила она вприпрыжку; её ловким пальцам постоянно нужно было что-нибудь трогать, вертеть, исследовать, осязать; мимика была настолько живой, что порой это становилось пугающим и выходило за рамки нормальной человеческой анатомии. Пинки много говорила, так много и так быстро, что Флаттершай казалось, будто она повсюду: восторженно визжит от её волос, со смехом рассказывает о случае на барабанном кружке, здоровается со всеми подряд где-то сбоку — а знала она действительно всех в университете, — и всё это разом, в одну секунду. Порой у молчаливой и робкой первокурсницы возникал страх упасть в обморок от переизбытка напряжения, информации и Пинки Пай. К слову, несмотря на то, что Пинки была одной из самых молодых студенток и родилась на год позже Флаттершай, по своей специальности она продвинулась уже на последний, третий курс. Из многословного объяснения, полного шуток и баек, которые перетекали одна в другую, первокурсница уловила только то, что в школу её новую подругу отдали аж в пять лет, а судя по тому, как быстро кудрявая девушка перескочила на другую тему, этот вопрос был для неё не из приятных. Было сложно научиться различать переливы скоростей в шустрой стрекочущей речи Пинки, но Флаттершай сделала это. И, сама того не замечая, постепенно привыкла к гиперактивной подруге, которая, пожалуй, являлась главной аномалией этого места. Розововолосая девушка полностью расположилась к ней, и любую странность в её поведении объясняла для себя ласковым, несмотря на свою ритмичность, «это просто Пинки Пай». Даже продолжающиеся в университете странные дела Флаттершай научилась легкомысленно списывать на какую-нибудь деятельность небесноглазой девушки. Грешным делом Флаттершай подумала, будто та принимает наркотики, чтобы всегда оставаться такой бодрой, цепкой и жизнерадостной, но во всех спортивных кружках — а это были действительно все спортивные кружки — Пинки Пай держалась в первых рядах и не подавала никаких признаков нездоровья и болезненности. По крайней мере, Флаттершай была уверена, что хоть какой-нибудь наркотик теоретически действует как допинг, а во многих видах спорта Пинки уверенно и при искреннем старании держалась середнячком. Тем не менее, в очередной раз услышавшая о её достижениях Рэйнбоу впечатлено присвистнула и изъявила желание «погонять с ней как-нить по стройке». И такая возможность подвернулась. Наступила зима, снежная и влажная, размывающая мир за окнами до акварельных мазков и наполняющая воздух запахами близких праздников. С первым же снегом, который пришёлся на один из двух выходных, Пинки ворвалась в комнату мирно спящей Флаттершай и, задыхаясь от восторга, принялась будить её. Уже попривыкшая к темпераменту подруги и к таким пробуждениям застенчивая девушка почти не испугалась и покорно дала себя одеть, только изредка мямля что-то вопросительное для проформы и пытаясь сидя досмотреть сон. Пинки же продолжала тараторить без остановки — только от возбуждения, не пытаясь достучаться до вялого, сладко размякшего за ночь сознания подруги. Только позже, когда кудрявая девушка ловко застёгивала липучки на её сапогах с соответствующим визгливым шарканьем, у Флаттершай разлепились глаза достаточно, чтобы увидеть, что Пинки уже в полном обмундировании в виде куртки, штанов и ботинок, которые непривычно было видеть на ней после такого обилия откровенных и лёгких нарядов, и услышать её слова: — Это будет та-а-ак здорово! Она рывком поднялась на ноги с корточек. — Что будет здорово? — апатично поинтересовалась Флаттершай сквозь прикрытый ладонью зевок: с утра не мешало бы освежить дыхание. Пинки Пай лишь хихикнула в ответ и рванула с места в карьер, потащив за собой вскрикнувшую от неожиданности первокурсницу. Перед её глазами, с которых не до конца ушла отчего-то задержавшаяся в это утро дремотная дымка, мелькали быстро ускользающие за плечи и за спину рваные цветные тени: облачённые в дутые зимние одежды фигуры людей со смазанными из-за развитой гиперактивной подругой скорости лицами. Они уступали дорогу вовремя, но как-то неспешно, сквозь обращённые друг к другу улыбки и смех, сквозь обмен небольшими коробочками, перевязанными атласными лентами… — Пи-и-инки-и-и! — прохныкала Флаттершай, когда споткнулась во время стремительного буксирующего полёта вниз по лестнице, но кудрявая девушка только хихикнула, будто только и ждала подобной неуклюжести, и с поразительной лёгкостью поймала её себе на спину. Удерживая безвольные руки подруги, как оторвавшиеся лямки рюкзака, она даже не замедлила бег. Девушка выпорхнула из университета, в три прыжка спустилась по обледеневшей лестнице, как будто все люди падают, а она — нет, и, закрутившись на каблуках ботинок с задорным визгом, сбросила Флаттершай с себя. Первокурсница заранее охнула, но не ощутила боли: лишь густой морозный хруст и ощущение прессующегося под поясницей вещества, которое тут же было гордо и счастливо названо Пинки Пай: — Выпал первый снег! — встретившись с отсутствием энтузиазма, девушка и не подумала опускать поднятые для сделанного секундой ранее пируэта руки и добавила, стремясь этим напоминанием уж точно расшевелить Флаттершай: — А ещё автобус, который развезёт нас для зимних каникул, прибыл. И впрямь, это заявление пробудило розововолосую девушку лучше любого кофе. Она встрепенулась в сугробе, судорожно ощупала руками в перчатках голову и с отдалённо похожим на облегчение чувством нашарила шапку, но тут же обеспокоенно взвизгнула: — Мои вещи! — Оп-ля! — весело отозвалась Пинки и подкинула одной рукой рюкзак Флаттершай, но не стала ловить. Вместо этого она ловким и ритмичным ударом бедра послала вещи первокурсницы их владелице. Девушка поймала рюкзак в обе руки. — Я собрала их, пока ты спала, соня. Ведь мы собираемся провести каникулы вместе, а я была так взволнована, что не могла уснуть, и решила, что ты наоборот должна поспать подольше! Третьекурсница щебетала и щебетала, прыгая на месте и катая снежок за снежком, пока Флаттершай с недоумением осматривала свой рюкзак с символиками хиппи и думала, как бы поделикатнее сказать Пинки Пай, что: — Эм… Пинки? Мои вещи не могли уместиться здесь. — Ду-у-у-у-у-у-умаешь? — лукаво протянула кудрявая девушка, заговорщицки косясь на подругу. Заложенные за спину руки лишь придавали ей ещё больше уверенности. Уверенности в несвершаемой, невозможной вещи. — М… му-гу… — неуверенно кивнула Флаттершай и тихо вздохнула, закидывая рюкзак себе на плечо; Пинки оперативно помогла ей встать, протянув руку и вытянув из сугроба. — Ладно, мы ведь всё равно вернёмся сюда через две недели после Рождества… По дороге до автобуса Пинки снова окружала подругу со всех сторон и бесконечно говорила, говорила, говорила, не ожидая ответов, явно довольствуясь одним только звуком своего голоса. Она увлечённо обсуждала наполовину сама с собой, чем они будут заниматься в каникулы, сколько ожерелий дружбы сделают, как удивится Флаттершай, подержав в руке секундомер во время гонки кудрявой девушки с радужноволосой… Первокурсница слушала в пол-уха и автоматически кивала, как только слышала в бесконечной захлёбывающейся предвкушением речи Пинки Пай какой-то намёк на смену интонации. Флаттершай ощущала своё тело размякшим в желе, таким, будто из него вынули все кости, но притом неуклюжим и негибким. Вежливое внимание к трескотне подруги было вылинявшим, утратившим свой фокус; первокурсница сосредоточилась больше на странном ощущении слабости и уязвимости, словно вместе с костями с неё сняли кожу, оставив на всеобщем обозрении сочные переплетения нежных мышц, сухожилий, связок. Мутило, кружилась голова. Мир был нечётким, расплывчатым, словно Флаттершай смотрела на него сквозь отвратительно вымытое стекло. Что-то — инстинкт, провидение — заставило девушку обернуться. Глаза моментально, безошибочно нашли окно, и мозг, еле шевелящийся в душном, давящем вакууме черепной коробки, отупело пытался найти слово, которое являлось бы и синонимом, и антонимом пресловутому «нужное». Прямо на неё, единственную во всей толпе, смотрел Дискорд. «Ректор Дискорд», — мысленно поправила себя Флаттершай и задержалась на входе, не думая о том, что задерживает остальных людей. Она смотрела в его аномально чёткие для такого расстояния глаза, будто они были ровно напротив её личика, и пыталась проанализировать взгляд, которым мужчина преследовал её — сколько времени? Всё? …Именно, что преследовал. Выжидал. Но нет, не как хищник выслеживает жертву — он словно сравнивал её с образом в своей голове. — Не спи, — шепнула Пинки, проигнорировав взгляд подруги, и затянула её в автобус, спасая от неловкости объяснения с уже начавшим проявлять признаки нетерпения парнем за спиной. Больше не было ни университета, ни Дискорда, ни сопровождающих оба этих явления странностей — только она сама, уютный дом её родителей и сразу две лучшие подруги, удивительно быстро сошедшиеся на почве сразу нескольких общих черт. Они вместе ходили по родному городу Флаттершай, играли, соревновались, шутили, смеялись — только лёгкость, игривость и веселье сопровождали этих противоположных девушек всё время каникул. За всё это время розововолосая студентка могла вспомнить только один момент, упавший в эту беззаботную пастораль, как крохотная капля чернил падает в цистерну с молоком. — Воу! Хех, прикольно, я не видела, как ты уходила… А ты всегда так внезапно появляешься? — М-м-м… я никогда не пыталась это исследовать. — А стоило бы! — Ой, да это ерунда. Ну, появляюсь я и исчезаю незаметно от ваших глаз — это ещё что. Вот я знала пару девушек из университета — так они исчезли и до сих пор не вернулись, ха-ха-ха!