Карл и Клара

Мужчина выходит на перрон, держа в руках пару увесистых сумок и, насупившись, резким движением поправляет шапку съехавшую на глаза. Огромный циферблат настенных часов показывает без трёх минут полночь. Темно, дымно, успел. Проходит в зал ожидания и ищет глазами бритую макушку, а потом вспоминает - его не встречают. Вернее, даже не собирались встречать. Что-то скручивается внутри, хрипло смеётся, грозится выйти наружу рвотой и кровью из носа. Динамик, треснув выдаёт, тягучим женским голосом:

"Фёдоров Мирон и Дима Шокк, на платформе номер пять вас больше не ожидают."

Окей, как всё это вижу я. Музыка - плацдарм для мечтаний и самоубийств. Я жалобно скулил, когда начиналась твоя/моя/любимая песня. И рыдал белугой, когда она заканчивалась. Карл у Клары украл кораллы. Ты вытянул из меня всю душу. Но мы немного не об этом, помнишь. Даже не о том, как я виноват или как виноват ты. Это уже, в общем-то, ни о чём. Не то, чтобы гнать из пустого в порожнее. Разложить всё по полочкам и забыть к чёртовой матери. Помню ещё тусовку, на крыше без перил. Ты невозможно пьян, танцуешь, скользишь, среди музыки и сотен криков слышишь только один, самый нужный и родной. Как двадцать пятый кадр - сначала казалось намного проще. Осознание приходит со временем. Я бы пришёл, с опущенной головой, мол, прости ради бога, виноват. Осознал. Больше не повторится. Не простишь.

"Фёдоров Мирон и Дима Шокк, на платформе номер пять вас больше не ожидают."

Окей, я сяду в вагон метро, выйду на нашей с тобой площади и сойду с ума. - Нам нужен был небольшой дисс, не возвращение в ебаные девяностые, Мирон, чувствуешь разницу? - Хинтеру после вчерашнего откровенно страшно, до дрожи в коленках и саднящей гематомы на скуле. - Я хочу на время уехать из страны. - Езжай. Я разберусь. - наигранно спокойно, слишком ненатурально даже для себя самого. - Вот так просто? Даже не скажешь, что я тупая херня? - Ты тупая херня Дима. Можешь валить. - Миро, ты не должен. - Ты знаешь, я однажды тонул. Ну, как тонул, меня топили. Прескверное ощущение, я скажу, когда тебя убивают. Но с тех пор я перестал бояться. Рано или поздно становится всё равно, когда умирать. Входная дверь очень громко скрипит, когда в последний раз. Я жалею, что не смог понять тебя тогда. Жалею, что не остался. Следующим днём я уже прогуливался по улицам Лондона. Легче почему-то не стало. Давно не пугала щенячья нежность к Фёдорову и грубые кулаки бьющие по лицу. Теперь хотелось выть от собственной никчёмности. Но крысы на тонущий корабль не возвращаются.

"Фёдоров Мирон и Дима Шокк, на платформе номер пять вас больше не ожидают."

Окей, если подумать, всё сложилось довольно печально. Я не смог смириться только с тем, что ты больше не следишь, не просишь перестать запивать таблетки шампанским. И твой голос у меня в голове, уже туманный, расплывчатый, боюсь, скоро совсем забуду как ты говоришь. - Миро, у тебя руки мягкие и пальцы тонкие, совсем как у девчонки. Смеёшься. Говоришь, что гейские замашки до добра не доведут, а потом волосы ерошишь, гладишь и ласково щёлкаешь по носу, этими своими нежными руками. Мы и не общаемся больше. Я не вижу тебя на улице. Не спрашиваю себя: "Почему так?", "Что же с нами случилось?", "Почему я больше не могу писать?". Убеждаю себя, что главное - руки не опускать. А жизнь, она постепенно наладится. Правда, руки у тебя действительно очень красивые. Я бы их нарисовал и на стенку повесил - как мотивацию. Только вот рисовать не умею, а стихи, больше не пишу.

"Фёдоров Мирон и Дима Шокк, на платформе номер пять вас больше не ожидают"

Окей, я просто дурак.