Как приручить волчонка

– Га-а-алк?.. Голос Сида – патока и мед. Галк отрывается от полировки нагрудника, смотрит с подозрением. – Что, денег нет? – Получка была, – Сид хлопает себя по карману. – Прогул прикрыть надо? – У меня выходной, все чин чином, – Сид скалится, а глаза просительные. – Тогда чего тебе? Сид чешет шею и морщится. – Там это… Часок присмотреть бы. – Нет, – говорит Галк. И еще добавляет: – Это скверная идея. И еще хочет сказать: «Нашел кого просить», – но не успевает, потому что дверь хлопает за кем-то из солдат, и в проеме видны и неприбранный двор перед казармой, и стоящие во дворе клеймор. Старшая выглядит сконфуженной, младшая пялится на носки своих сапог. – Нам бы только чуток погулять наедине, – говорит сквозь зубы Сид, проследив взгляд Галка. – Без оглядки на то, что мелкая что-нибудь мне откусит, или забьется в плаче, или заревет, как трембита. Галк видит, как рыжая клеймор встречается взглядом с Сидом и вспыхивает, как выглянувшее из-за туч солнышко. – Ну нет в мире совершенства, – говорит Галк, продолжая ожесточенно возюкать по нагруднику тряпкой с едким раствором. – Если сирота и доверчивая, значит, уже с ребенком. Ладно, черт с тобой. Веди сюда свою трембиту. *** – Ты бы села, – хмуро говорит он девчонке. Маленькая клеймор Миата стоит перед подоконником – пальцы сцеплены, волосы, разделенные на прямой пробор, закрывают лицо. Стоит и раскачивается с пятки на носок. Скрип-скрип, скрип-скрип… Галк подозревает, что она может и час, и два простоять так на том же самом месте, где ее оставили. – В детстве я тоже ненавидел ждать, – говорит он, откладывая нагрудник и переходя к досмотру креплений. – Отец всегда брал меня к ростовщику или в лавку, сажал на скамейку в прихожей, а сам уходил. Хорошо, если было чего рассмотреть: или кошка, или щенки… Однажды я встал и утопал на задний двор, оттуда – в калитку, так и потерялся. Ох, выдрали же меня, когда нашли… Только вот я тогда был в два раза меньше, чем ты. Миата молчит, но при этом немного приподнимает голову. Галк видит, как раздуваются ее ноздри. – Сколько тебе лет? – спрашивает он, сгребая амуницию со стола. Не дождавшись ответа, все равно продолжает: – Ты давно стала клеймор? Сколько уже Кларисса с тобой нянчится? А дважды два сколько будет? Миата едва заметно пожимает плечами. – Ты не умеешь считать, – вздыхает Галк. – И не умеешь определять время. Он подходит и чертит мечом линию на пыльных половицах. – Час пройдет, когда тень от подоконника добежит отсюда до ножки стола, – указывает он. – Я-то знаю, я двадцать семь лет отсчитываю время до начала патруля в этой караулке. Миата стоит перед ним – двенадцатилетняя девочка с разумом двухлетки. Волчонок. – Так что можешь пока присесть и попить молока, – примирительно говорит он, отворачиваясь. – Чего торчать зря. За его спиной раздается шелест извлекаемого из ножен железа. Галк застывает посреди караулки, очень медленно разворачивается всем корпусом. Подражая ему, Миата рисует полоски на половицах концом своего клеймора. – Правильно, – Галк промокает лоб. – Если времени много, его необходимо чем-то занять. *** – Это немного пугает, – говорит Сид, переступая порог и разглядывая исчерченный одинаковыми ровными палочками пол. – Напоминает логово какого-то безумца, занятого вычислением дня конца света… Ой, да что такого, я же пошутил. – Миата?.. – Кларисса оглядывается по сторонам. – Прошло четыре часа, – перебивает их Галк. По Сиду на первый взгляд не заметно, что он струхнул – надо знать его столько лет, сколько знает Галк, чтоб понять, что он напряжен и раскаивается. Он чересчур болтлив, в противоположность Клариссе, которая выглядит еще более потерянной, чем была. У нее мучительно-яркий, как у всех рыжих, румянец и тени под глазами, в волосах и за шиворотом застряли соломинки. Галк замечает, что, болтая, Сид то и дело непроизвольно касается ее руки, точно боится, что, если отпустит, Кларисса немедленно убежит. И внезапно от вида этой неосознанной ласки гнев Галка сдувается, как проколотый бычий пузырь. – Четыре часа, – все-таки укоризненно повторяет он. – Мы были в садах на той стороне реки, старый Бо одолжил нам лодку, – в наступившей тишине говорит Сид, и Галк отмечает, что его штаны и низ куртки мокрые, из сапог при каждом шаге сочится вода. – А потом она отвязалась и уплыла, я искал и вылавливал ее в тростнике. Можешь дать мне в рожу. – Сид, ты о чем сейчас вообще?! – Кларисса выдергивает у него руку, отступает на шаг, смотрит на Галка отчаянно. – Господин Галк, где Миата?.. – Да здесь она, – Галк пересекает караулку в несколько шагов, отодвигает сальную занавеску, прикрывающую черный ход. – Играет… В вертеп. Миата, сидящая на крыльце, поднимает голову. В каждой руке у нее по куколке, свернутой из стиранных обмоток. Огромными ножницами для стрижки овец, конфискованными у какого-то пьяницы, она отстригает им головы. В помятом корпусе кирасы Галка уже полно «частей тела». – Это называется «играть в Черных», – говорит Галк среди общего молчания. – А до этого мы играли в «домик дяденьки йома», вон его съеденные детки и оторванные ручки и ножки. Миата вообще обучаемая, когда не бьется головой о подоконник… – …и она знает больше слов, чем я думал, – договаривает он, уже жалея о сказанном, потому что Кларисса прижимает ладонь к губам и медленно опускается на крыльцо рядом с Миатой. – Да все нормально. Я ждал, что будет хуже. Миата смотрит на Клариссу, и ее глаза медленно наполняются слезами. Караулка вздрагивает от утробного воя. – Ты играл в куколки? – после долгого молчания уточняет Сид. *** – Теперь она ни в жизнь ни с кем не останется. Галк несет алебарду на правом плече. Город затихает, стража машет кабатчикам, чтоб гасили огни. – Да ну, – без уверенности говорит Сид. – Подрастет, забудет. Дети, они такие… – Памятливые, – с удовольствием говорит Галк. – Тогда беда, – поразмыслив, соглашается Сид. – Какого черта тебя понесло за реку? – Там хорошо, – Сид жмурится. – Ты же не думаешь, что я все четыре часа тащил лодку из реки?.. – Оно хоть того стоило? – О, – довольно тянет Сид. – Я бы тебе рассказал… Но не расскажу. Чтоб не сглазить. Он смеется, как мальчишка. А отсмеявшись, становится серьезным. – Только я правда не знаю, что в следующий раз делать с Миатой, – признается он. – Не могу же я сказать сестре Латее или отцу Винсенту, что у меня виды на Клариссу, а тебя второй раз не подловишь… – Ни за какие коврижки, – искренне говорит Галк. *** – Ох ты, – говорит старый хрен Ганес, подкручивая усы. – Это что тут за юная леди? Это дочь или невеста? – Внучка, – Галк льет квас в кружку, жестом указывает капитану на место за столом. – Ибо этот говнюк сказал, что я ему «как отец». – Сид? – капитан сотрясается от смеха. – Это так он тебя подкупил? Они смотрят на Миату, возящуюся под столом. Миата поднимает взгляд, в упор смотрит на капитана. Ганес крякает, пододвигает стул ближе к Галку и говорит, оттопырив ладонь: «Жуткая!» Галк кивает. Как тут не кивнуть. – Я видел ее в бою, – капитан прикладывается к квасу. – Сильно адская дева. Не знаю, как Сид крутит с той, рыжей, а эта страшна. Страшная дева ползет по полу, толкая перед собой деревянную лошадку на колесах, волосы волочатся по пыли. – Игрушечку ты ей сделал? – уточняет Ганес. Галк, мысленно послав капитанскую наблюдательность в задницу, делает каменное лицо. – Купил за гроши. – Ясно, – Ганес глубокомысленно покачивает головой, тяжело встает из-за стола и уже в дверях оборачивается и делает Галку «козу». – Своего тебе надо. Удю-дю-дю-дю! – От кого, от алебарды, что ли? – не меняя выражения лица, интересуется Галк. Миата, обняв колени, смотрит на него из-под завесы волос, изредка моргая круглыми серебряными глазами. *** – Тебе не кажется, старый пес, что тебя зачастили использовать как няньку? – спрашивает Галк и сам же себе отвечает: – Не кажется. Так оно и есть. Вечер накатывается на Рабону теплыми темными волнами. Галк оглядывается на ходу, бодро маршируя вниз по горбатой улочке Святого Клементия. Вместе с ним сегодня идет Дирк, Сидов заклятый дружок и ровесник. Дирк хохочет, вроде даже с некоторой завистью, и то и дело с любопытством оглядывается назад. – Все в дозоре спокойно? Миата, бредущая за ним следом, спотыкается о булыжник, но потом деловито кивает. Ее сапоги бряцают при каждом шаге созвучно с лязганьем амуниции патруля. – Йома вокруг не видать? Миата мотает башкой: нет, ни штучки. – Буянов, пьяниц, бродяг, обманных картежников и просто подозрительных тоже нет, – говорит Галк и заключает: – Хорошо. Послов, гонцов из других городов к епископу и совету города тоже не поступало… Ну, что такое? Миата, присев на корточки, гладит кошку. Стража топчется рядом. – Моя сестра такая же, – Дирк опирается на алебарду. – Ни одной живой твари не пропустит. А по этой и не скажешь, что ласковая. С виду – настоящий волчонок. – Волчонок, – говорит Галк задумчиво. – Хех. Ребенок она. Давай, девочка, поднимайся. Вытри руки о штаны, вдруг у нее лишай. Дверь в одном из домов приоткрывается, на крыльцо выскальзывает человек, но, услышав слова Галка, оборачивается и делает шаг назад. Галк не рассуждает и не думает. Внутри него срабатывает многолетнее чутье, и он срывается на бег, как гончая. Чужой человек двигается, как нарушитель, убегает, как нарушитель, и нож в его руке поблескивает, как… – Давай в подворотню, задами, а я погоню его! – азартно кричит он, и Дирк, понятливый мальчик, кивает и ныряет под арку. Галк несется вперед, проклиная возраст и легкую одышку, и лишь много позже, сбив свою цель с ног и при помощи Дирка как следует измолотив известного по всей Рабоне душегуба Пальчика, вспоминает: он что-то забыл позади. Что-то действительно важное. *** Он слышит их уже на подходе. Они визгливо хохочут, подбадривая друг друга, и в их хохоте – поровну страха и восторга. «Черт, – думает Галк, приложив руку к груди. – Сердце сбоит. Этого еще не хватало». Он очень медленно поднимается вверх по Святого Клементия и там у каменной тумбы видит Миату. Лето выдалось сухое, и грязь найти трудно, но конских яблок пополам с соломой на улице всегда валяется вдоволь. Миата закрывает голову руками, белая форма на ней испачкана уже во многих местах. Двое мальчишек со Святого Клементия радостно посвистывают и улюлюкают. – Девочка из колодца! – кричат они, широко и неуклюже замахиваясь. Миата коротко вздрагивает, когда в нее прилетает очередным комком грязи. – Девочка, проваливай в дыру, из которой вылезла! Сумасшедшая! Болотница! Полукровка! Йома белая! И не смей ходить по нашим улицам! Они так увлечены, что позволяют Галку приблизиться совсем вплотную, несмотря на бряцающий доспех и стучащую древком по булыжнику алебарду. – Эти полукровки спасли много жизней, и ваши тоже, – Галк перехватывает двоих за грязные ладони, выворачивает их, нажимая большими пальцами в середину, заставляет разжать пальцы. Комок грязи падает на лицо одного из мальчишек, он громко воет, а второй затихает, неотрывно глядя на Галка. – Если б не они, йома вырвали бы вам кишки, всунули бы морды вам в животы и сожрали бы печенки, а на закуску проглотили бы ваши мышиные яйца. – Пустите, дяденька, – ноет один, а второй так воняет, будто уже весь обделался. – Мы больше не будем! Отпуская, Галк дает одному пинок, награждает оплеухой второго. На душе гадко, будто кошки нассали. – Скажите отцам, в стражу вас таких не возьмут, – говорит он, и это худшее проклятье, которое можно придумать в Святом городе. Он, конечно, им врет: он ни лиц их не вспомнит, ни имен не знает – да и то, мало ли в Рабоне дерзких мальчишек и не мальчишек, не довольных присутствием клеймор в Святом городе. Галк так зол сейчас, что не хочет об этом думать. Но и не думать тоже не может. Он на каблуках разворачивается к Миате. – Ну? – хмуро говорит он, упирая руки в бока. – А ты чего терпишь? Волчонок? – Мама, – отвечает Миата высоким голосом. – Мама говорит: «Людей бить нельзя». Щипать людей нельзя. Толкаться нельзя. Убивать нельзя. Йома нужно. Людей – нет, нельзя. Галк подходит вплотную. Миата пятится, выставив перед собой тонкие руки. Он медлит – а потом решительно обнимает грязную белобрысую голову, прижимает ее к кирасе. – Мама Кларисса не научила тебя ду-мать, – говорит он раздельно. – Можно же было убежать. Можно было забросать их дерьмом. Попроси Сида научить тебя, он отличный стрелок, да и говнометатель отменный. А попозже научишься и разбираться в людях. *** – Мне не описать, как я вам благодарна. Пламя в камине золотит профиль Клариссы и макушку Миаты. Кларисса набирает полную губку мыльной пены, выжимает Миате на голову, с силой проводит рукой по волосам. Миата дрожит, но терпит. Из воды торчат ее голые острые коленки. – За то, что бросил больного ребенка посреди улицы? – За то, что вывели ее на улицу, – голос Клариссы звучит тихо, но твердо. – Галк, вы единственный человек, не считая отца Винсента, который ее не боится. И единственный, с которым она разговаривает. – Да ладно, – отмахивается Галк. В душе он польщен – и поражается себе из-за этого. Мыльная вода колышется у впалой детской груди Миаты, но не может скрыть ужасный шов. Галк поглядывает на Клариссу, на ее форму, закрывающую тело клеймор под горлышко. Сид, болтун грешный, успел порассказать кое о чем. Но не обо всем. – У клеймор могут быть свои дети? – спрашивает он напрямик. Кларисса застывает с губкой в руке. Ее лицо напрягается, а затем медленно принимает прежнее выражение. – Не думаю, – она пожимает плечами. – Мы отравлены плотью йома. – А, – Галк старательно подбирает слова. В голову лезет одна банальщина и похабень. – Ну… А у нас говорят: и алебарда раз в год родит. – Маленького усатого стражника. – Кларисса сдувает с лица Миаты пену, вытирает ей глаза полотенцем. Смотрит на Галка снизу вверх и улыбается. – Да ничего страшного. Знаете, я была такой дурой никчемной, у меня в жизни никогда не было ничего стоящего… А потом появилась Миата. А за ней Сид, и Рабона, и сестра Латея, и вы… Я иногда плачу по ночам, просто так, потому что мне кажется: этого слишком много для меня одной. И что еще немного – и меня просто разорвет на месте. От счастья. Миата становится в своем тазу на коленки, резко приподнимается, зацепляет Клариссу локтем за шею, судорожно обнимает. Мыльная пена летит во все стороны. – Глупости это, – говорит Галк, бывалый воин, смущенный и почему-то очень растроганный. – Радости много не бывает. Давай я как-нибудь еще погуляю с Миатой. Чтобы у вас с Сидом было больше времечка… на всякое счастье. В его кулаке тает кулек смятых, раздавленных конфет, которые он купил для Миаты «во искупление». *** – Умерла, – безо всякого выражения говорит Сид. Галку не надо оборачиваться, чтобы видеть его лицо: он бреется, глядя в осколок зеркала. В ошметках соскобленной пены, которую он стряхивает с бритвы в миску, преобладает седая щетина. После боя с Европой у них у всех прибавилось седых волос. – Поминальная служба завтра. Не осталось ни тела, ни одежды, чтобы похоронить. Только меч, да и тот отдать придется. – И Миата, – роняет Галк. В зеркале видно, как Сид отворачивается. – Кларисса стерла себя из ее памяти. Полностью. И меня заодно, похоже. А может, я просто был для Миаты частью Клариссы, ее рабонской жизни. Не стало ее – и меня для Миаты не стало тоже. – Расскажешь ей? – Зачем? Чтобы разбить ей сердечко? Там Галатея вьется вокруг нее, как орлица. Следит, чтоб никто ничего не сболтнул. И, это, – он ерошит волосы. – Это совсем другая Миата, Галк. Она разговаривает. Она помнит свою настоящую мамку. Носит платье, здоровается. Сид коротко, резко смеется. – Я не знаю эту девочку. Галк чертыхается, подносит к щеке полотенце – порезался, дрогнула рука. – Ну так, быть может, стоит познакомиться заново? Где она будет жить – в приюте? Или исчезнет в чужих землях вместе с другими клеймор? Сид отвинчивает флягу с крепким вином, плещет в стакан. – Хороший ты человек, Галк, – говорит он, отдышавшись. Со стуком ставит стакан на стол. – Ты все правильно говоришь, – он встряхивает светлыми волосами. – Так надо, конечно, сделать. Но я пока не могу, – он снова усмехается, и усмешка эта, кривая и острая, режет сердце Галку почище любой бритвы, – не могу я с ней подружиться. У меня-то никто не стер память. К сожалению. *** Галк идет мимо руин, отмечая краем глаза развалины домов, церквей, лавок, к бывшему зданию караулки. У чудом сохранившегося забора стоит девочка в серо-голубом платье послушницы, явно с чужого плеча. Ее волосы убраны назад, лоб открыт, лицо чистое, только огромные серебряные глаза беспокойны. Всегда можно соврать, успокаивает он сам себя, что бывал проездом в ее родном городе, знал ее семью… Где там, в какой богом забытой дыре она родилась? Можно выбить для нее жилье в одном из уцелевших кварталов: город все равно теперь будет застраиваться заново… Галк не уверен, что Миата способна сама приготовить себе еду. И не будет ли ей страшно одной в пустом доме? И не станут ли люди болтать о старом козле, приглядывающем за двенадцатилетней девочкой? «Да она с тобой никуда и не пойдет, – хмуро успокаивает он сам себя. – Ты никто ей, так же, как Сид. Вряд ли она хоть что-то вообще о тебе помнит». Пока он все это думает, девочка пытливо смотрит на него – и вдруг, вытянув из-за спины меч, рисует в пыли перед замершим Галком несколько одинаковых ровных полосок.