Часть 2
7 ноября 2016 г., 18:07
Кончики пальцев быстро скользят по холодной лакированной бумаге. Шу медленно очерчивает лицо и губы человека, который смотрит на него серыми глазами. Он перелистывает фотографии, со следующей ему уже улыбается Канеки Кен — Шу точно не может ошибаться — живой Канеки Кен. Точнее, то, что от него осталось: через седые волосы пробивается множество тёмных прядей, взгляд растерянный. Рядом с ним ещё кто-то: парни и девушки чуть младше его в серых плащах — таких, как у него. Канеки улыбается вымученно, натянуто, но широко — видно, что старается выглядеть счастливым.
— Канае, подробнее… — собственный голос звучит пугающе хрипло, как чужой.
Канае называет это Сасаки Хайсе. Говорит, что он теперь следователь. Говорит, что те, кто стоит рядом, — его отряд. Говорит, что он ничего не помнит. Абсолютно, совершенно ничего помнит — Канае повторяет это много раз, как мантру, добавляя про себя: пожалуйста, пусть это будет действительно так — Шу видит это во взгляде.
Шу не верит в его слова — не хочет и не может одновременно. И пробовать даже не хочет и не будет.
нужно что-то делать.
Город встречает его неприветливо прохладным ветром, шумом и блеклыми лучами солнца, пробивающимися через плотные облака. Попытка попасть в объятия Канеки Кена сгорает на корню, когда Шу встречается лицом с жёстким асфальтом на улице прямо около его ног — это выглядит жалко, но его это не волнует. Он поднимает голову, а Канеки смотрит сверху вниз, вежливо улыбается и протягивает руку.
— Эм… вы в порядке? — Его голос пробивается через пелену воспоминаний и ни капли не подходит к этому лицу. Рядом уже столпился его вездесущий любимый отряд, который оглядывает Шу с большим интересом, чем сам Канеки.
Канеки очень близко, настолько, что можно дотянуться до него рукой. Погладить по волосам, прикоснуться к губам. Шу смотрит на девочку рядом, та широко улыбается в ответ. Она, наверное, очень добрая — и почему рядом с ним всегда оказываются такие люди? Канеки смотрит на него с недоумением, ведёт себя немного заторможенно и только через секунду начинает говорить, помогает встать и даже просит держаться за него. Его руки тёплые, а хватка сильная, он заботливо — не более и не менее чем нужно заботиться о незнакомых людях, — придерживает Шу за плечо.
Взять его за ладонь уже кажется слишком — Шу и мысленно никогда не говорил такого слова — неправильным. Он внезапно отдергивает руку — Канеки пахнет чем-то чужим, в его взгляде лишь жалость (Шу её когда-то уже видел) и лёгкое удивление. От него веет десятками совершенно новых запахов, где на фоне мелькает сладкий аромат Канеки Кена и прошлой жизни. Хайсе (не Канеки) лишь странно поводит плечом, словно делает вид, что этого не замечает, и отходит назад.
Канае усаживает его на кресло, торопливо и быстро увозя от ненавистного Канеки. Шу не пытается встать: до Канеки Кена не дотянуться — он похоронен где-то далеко в пустой голове Хайсе, на полу в каменном коридоре v14. Шу это знает. Он в это верит. Точнее, хочет в это верить.
Колёса инвалидной коляски двигаются по асфальту с тихим скрежетом, унося Шу всё дальше от Хайсе. Он оборачивается — Хайсе уже даже не видно, лишь маленькие тёмные точки, не одна, а пять. Отряд не отходит от него ни на шаг.
Шу смотрит на тёмно-серое небо и толпы людей; слышит гул машин на дорогах и голоса; чувствует тысячи различных запахов. Глаза начинают слезиться от резкого света, голова — болеть от назойливого шума. Всё вокруг кажется таким же, как было, словно двух последних лет не было. Жизнь идёт своим чередом, не обращая внимания на отсутствие Канеки Кена и на дефект под названием «Сасаки Хайсе».
Наверное, Канеки был ему другом — Шу приходит к такому выводу. Он пытается соотнести это слово с Канеки — получается хорошо. Из таких добродушных и наивных людей выходят прекрасные друзья. Верные, преданные друзья, готовые умереть за тебя в любую минуту — что, в общем-то, Канеки и сделал, но легче от этого не становится.
На следующий день Шу просыпается рано утром, смотрит в белый потолок, потом на тумбочку, где лежат фотографии Сасаки Хайсе. Берёт их в руки и бесцельно перелистывает по десятому кругу. Ему кажется, что он очнулся (ему даже кажется, что лучше бы не просыпался) в чужой реальности, где Канеки Кен всего лишь его любимая личная галлюцинация. Будто бы его никогда и не было (может, так было бы даже лучше). Он хочет заснуть и проснуться обратно в том, своём мире, где имени Сасаки Хайсе никогда не существовало.
Ему приходится придерживаться за стену, пока он идёт к зеркалу. Собственное тело как балласт: тяжёлое и непослушное, словно чужое; ноги не могут поднять даже такой маленький вес. Он смотрит в отражение, проводит руками по впалым щекам, ногтями процарапывает тёмные синяки под глазами, желая содрать с лица эту убогую гримасу, но она приклеилась намертво и не хочет уходить — как и имя Сасаки Хайсе с Канеки Кена.
Через минуту входит Канае и насильно оттаскивает его от зеркала. Он укладывает его на широкую постель и становится на колени перед кроватью. Шу делает взмах в сторону комода — Канае понимает всё, не протестует, лишь поджимает тонкие губы в недовольстве и подаёт ему нужную вещь. Он садится позади него, надевает ему на глаза широкую шелковую ленту и кладёт ладони ему на плечи, разминая напряжённые мышцы.
Откинув голову назад ему на плечо, Шу опускает платок на лицо, плотно прижав кровавыми пятнами к носу. Он вдыхает запах — перед глазами воспоминания почти трёхлетней давности — Канеки в форме официанта шарахается от него, натыкаясь на барную стойку, и роняет из рук стакан. Шу улыбается — это было мило и столь невинно, особенно когда на его щеках вспыхнул лёгкий румянец. Он не может отвести взгляда. Губы моментально вздрагивают, автоматически пытаясь скопировать невинную улыбку. Но почему-то не получается. Может быть, потому, что столько невинности и чистоты Шу не сможет соскрести со всего своего тела. Даже сотой части. Даже тысячной. Просто не сможет — не может найти то, чего изначально нет.
Канае аккуратно расстёгивают рубашку, не спешит, делает всё мягко. Он проводит ладонями по торсу, кончиками пальцев боязливо дотрагивается до нежной и излишне бледной кожи на животе, спускается ниже, оглаживает пах и слегка прикусывает шею. Шу расслабляется, заводит одну свободную руку за голову, вплетает пальцы в его волосы и немного тянет на себя.
Воспоминания идут дальше: Канеки сидит рядом с ним на диване и довольно грубо просит убрать свои руки от себя. Его голос холодный, твёрдый, но Шу нравится. Внутри всё замирает — страшно даже подумать о том, чтобы нарушить приказ. Но Шу нарушает. Ладонь Канеки прохладная, он едва ощутимо царапает её короткими ногтями, отчего Канеки опять раздражённо фыркает, но руку не убирает. Он отворачивается — не хочет показать своего смущения — и вновь что-то злобно говорит, но уже более тихо, успокаивая сам себя. Шу помнит, что часто обижался, особенно когда Канеки демонстративно выливал приготовленный им кофе, комментируя при этом, что руки у него растут не из положенного места.
Шу протяжно выдыхает и раздвигает ноги, когда Канае сжимает член через тонкую ткань. Он оттягивает резинку домашних штанов, дотрагивается до головки и проводит по ней большим пальцем. Шу разворачивается к нему лицом, прикасается к его губам, настойчиво проникая внутрь. Канае впускает чужой язык в рот, послушно поддаваясь на жаркий поцелуй.
Дальше Шу вспоминает, как Канеки клянётся себе, что не уснёт с ним рядом. Что всю ночь будет следить за Шу, и не дай Бог тот сделает хоть одно лишнее движение, то он снесёт ему голову. Через двадцать минут Шу вслушивается в его тихое сопение и умиляется, но недолго. Канеки вертится, бормочет, елозит по простыне, стонет и кусает угол подушки. Его тело бьётся в болезненных конвульсиях. Шу не находит ничего лучше, как погладить его по волосам, а Канеки впивается зубами в протянутую руку, почти рычит и плачет одновременно.
Канае сжимает член в руке, двигает ей быстро, продолжая нежно кусать шею. Шу громко стонет, прижимая платок к лицу, вдыхает воздух только сквозь кровавое пятно на ткани. Канае старательно не замечает, чье имя он едва слышно, но сладко тянет.
Ещё дальше (он не хотел это вспоминать) — чёртова крыша и небо, полностью затянутою мглой. Канеки извиняется и улыбается одновременно, а сейчас Шу вздрагивает, почувствовав всего лишь часть того сожаления, которая была в его словах и движениях.
Шу жадно хватает ртом воздух, выгибаясь навстречу чужой руке, кончает, испачкав ладонь густой спермой. Он обессилено откидывается назад, Канае заботливо укладывает его на постель. Он говорит что-то про нормальное питание и здоровый сон. Шу не слушает. Он опускает руку с платком, а потом и вовсе убирает обратно в комод (надеясь, что навсегда) и встает с постели.
— Главное, мой Канеки-кун жив!
ведь, да?
Он говорит громко и жизнерадостно, убеждая Канае и себя одновременно — получается плохо. Шу кажется, что за эти два года он разучился говорить радостно или вообще радоваться чему-либо. Придётся учиться заново, а это, оказывается, очень тяжело — теперь он понимает.
Канае морщится от упоминания злосчастного имени и натянутой радости, но послушно кивает в ответ (хотя его не спрашивали).
***
Шу искоса наблюдает за сидящим рядом Хайсе: седые волосы небрежно спадают на глаза, среди них выделяются чёрные пряди. Их становится заметно больше. Хайсе смотрит снизу вверх со слегка смущённой улыбкой на губах, неловко царапая край лавки ногтями. Он держится на расстоянии пятидесяти сантиметров, полностью соответствуя правилу о невторжении в личное пространство — как и надо вести себя с незнакомыми людьми. Хотя Шу был бы вовсе не против, чтобы вместо деревянного покрытия он царапал бы его ладонь, да и расстояние можно было бы сократить. Сасаки Хайсе — сладкое утешение и горькое разочарование одновременно. Это вроде бы тело Канеки Кена, которое живёт, ходит, дышит и, возможно, что-то чувствует, но одновременно Канеки Кена в нём нет. Канеки любил книги, значит, — прошедшее время вызывает у Шу спазм тошноты — и Хайсе любит книги — нужно говорить с ним. — Такацуки Сен? — растерянно переспрашивает Хайсе. Кажется, что его вырвали из глубоких раздумий, и он этому не рад. Шу сжимает и разжимает кулаки — Хайсе определённо начинает бесить. Шу слушает всё, что он говорит своим излишне мягким, отстранённым голоском. Он смотрит куда-то вдаль, словно выискивая кого-то. На секунду возникает желание дать ему в лицо, желательно очень сильно. Так, чтобы его мозги, или что там у него осталось, встали на место. А потом приходят они, Шу не сразу замечает их — он слишком занят поиском Канеки Кена в Сасаки Хайсе. Он не помнит их лиц, разве только девочку с синими волосами, но помнит их запах. От Хайсе пахнет ими всеми сразу — понятно, что он проводит с ними много времени. Хайсе машет на прощание рукой, отворачивается и почти бежит к ним навстречу. Шу пристально смотрит им в спину, почти прожигает взглядом и проклинает. Они выглядят счастливыми: улыбаются и смеются — и вправду похожи на настоящую семью. И Хайсе (не Канеки) тоже выглядит счастливым. Канае садится рядом на пустое место и беспокойно оглядывается на него, открывает рот, чтобы начать новую тираду о сложности, почти невозможности вернуть Канеки Кена, но он прерывает это взмахом руки. — Мне просто нужно больше времени, — уверенно говорит Шу. Он верит в свои слова. Канае поджимает губы — он не верит, что что-то может сделать этого ублюдского Сасаки Хайсе в не менее ублюдского Канеки Кена, но верит в мастера Шу и согласно кивает в ответ.***
Дорогу до «Антейку» Шу помнит хорошо — может дойти с закрытыми глазами. Через витражные стёкла видно, как суетятся работники: Тоука тепло улыбается гостям, как раньше, Нишио выглядит ещё хуже, чем прежде — скалится, злится, бормочет что-то. И Йомо в форме баристы — Шу невольно улыбается, такого он не видел, да и вряд ли увидит ещё. Колокольчик на двери звенит привычно дружелюбно. Тут пахнет горьким кофе и сладкими воспоминаниями. Тоука моментально разворачивается на каблуках и улыбается. Даже увидев, что это Шу, она продолжает улыбаться. Конечно, не так тепло, как посетителям, скорее, с привычной язвинкой, но всё же держится доброжелательно — это странно. — Ты еще жив, Цукияма? — Её голос стал мягче, разве что едкие словечки остались такими же. Но Шу это нравится — навевает воспоминания о весёлом и беззаботном прошлом. Тоука смотрит на него с сожалением — напоминает Хайсе, и это плохо. Очень плохо. Она говорит, что всё понимает. Говорит, что все всё понимают, но делать ничего не будут. Нишио кивает на все её слова, полностью поддерживая. Выглядит он плохо, конечно, не настолько плохо, как Канеки, но не намного лучше. Шу изящно машет на прощание рукой и стискивает зубы плотней. чёртовы принципы Антейку Перед сном он перелистывает фотографии по сотому, уже, наверное, тысячному разу, в надежде увидеть на них Канеки Кена. Опять не получается. Кажется, что мечта вернуть Канеки Кена становится всё дальше, превращаясь во что-то фантастичное и несбыточное. Шу засыпает с верой в то, что завтра проснётся в своём мире (которого давно нет) и забудет всё происходящее сейчас, и это окажется лишь худшим из кошмаров в его жизни. определённо нужно что-то делать.***
На следующей их встрече Хайсе много говорит. И плачет вот так просто посреди улицы, нелепо опустив голову и с глупой улыбкой на лице. Он сам не замечает, что слёзы стекают по щекам, а потом удивлённо утирает их краем рукава серого плаща и продолжает бормотать бессвязную речь, где изредка мелькают фразы «хочу узнать прошлое» и «расскажите, пожалуйста». Шу отворачивается: смотреть на это кажется пиком мазохизма. Он старается глядеть куда угодно, только не на Хайсе. Идёт быстро, желая отвязаться от него как можно быстрее — кажется, ещё минута рядом с ним, и Шу сам заплачет. Даже, наверное, громче его, но по той же причине глобально-тотальной безысходности. Хайсе идёт следом, Шу слышит его шаги за спиной. Уже на светофоре он чувствует, как его крепко хватают за руку. — Может, мы всё же поговорим? — Ладонь Хайсе непривычно тёплая, даже горячая, сжимает ладонь Шу очень сильно. Наверное, его можно назвать жалким. В двадцать два года стоять на улице с красными заплаканными глазами и говорить таким тихим и мягким голосом для Канеки Кена кажется непозволительно глупым. У него молящий взгляд, который Шу никогда не видел прежде у Канеки Кена — выглядит ужасно. Хайсе смотрит ему в лицо, но через секунду отворачивается — всё же он слишком стеснителен и вовсе не похож на Канеки. У Шу начинает кружиться голова от постоянных, уже десятитысячных бесполезных сравнений. Отвернувшись, он говорит: — Если хочешь, я могу поделиться с тобой некоторыми воспоминаниями. Но не уверен, что они тебя понравятся. Хайсе лишь кивает в ответ и едва успевает за ним. — Куда мы идем? — К нам домой, — быстро отвечает Шу, а Хайсе замолкает, идёт следом, продолжая сжимать его руку, словно боится потеряться. Он внимательно оглядывается по сторонам, будто бы запоминая дорогу. Дверь поддаётся легко, приветливо впуская их в квартиру. На пороге Шу останавливается и пропускает Хайсе первым. Он нерешительно делает шаг, очень пристально осматривая квартиру, а Шу бесшумно заходит следом и закрывает дверь. В воздухе пахнет пылью и совсем чуть-чуть Канеки Кеном. Хайсе шагает осторожно, прикасается рукой к стене и короткими ногтями царапает обои, словно желая докопаться до чего-то. Он слегка морщится, хватается второй рукой за переносицу, массируя её пальцами. В квартире всё насквозь пахнет прошлым, Шу всё сложнее становится сдерживаться. Он подходит со спины, аккуратно обнимает, кладёт голову ему на плечо и закрывает глаза. — Дом — не то, что я хотел тебе показать. — Шу едва ощутимо прикасается губами к его шее. Его кожа, как и ожидалась, сладкая. Он облизывает губы и, придерживая за талию, довольно резко прижимает к своим бедрам и не двояко трётся вставшим членом. Видно, что Хайсе старается разозлиться, но не может. Движения Шу настойчивые, но нежные, и хуже — привычные им двоим. Хайсе нужно его бояться. Просто необходимо. Но вместо этого он ластится к нему всем телом. Его прикосновения, словно отголоски прошлого — в каждом из них яркие воспоминания. Он давит на переносицу сильней, словно пытаясь избавиться от боли. — Я это давно понял, — тихо отвечает Хайсе и отклоняет голову вбок, чтобы ему было удобнее. Он шумно втягивает застоявшийся воздух, смешанный с пылью, оглядывает комнаты, словно выбирает нужную, и указывает пальцем на второй этаж: — Это — моя комната? Шу кивает и отцепляет руки — сообразительность Хайсе ему нравится. Он немного медлит, наблюдая, как Хайсе нерешительно поднимается по лестнице, но всё же идёт следом. Когда он заходит в комнату, Хайсе уже стоит около кровати, но, услышав скрип двери, начинает разворачиваться к нему лицом. Он не спеша расстёгивает пуговицы на рубашке. Его галстук уже аккуратно висит на спинке стула. Шу смотрит на оголённое тело, такое же, как и прежде — он даже не вырос за два года. — Цукияма-сан, если вы продолжите так пристально меня рассматривать, мне может показаться, что я неправильно вас понял, и мне станет очень стыдно, так что, пожалуйста, прекратите, — Хайсе смущённо улыбается и тут же отворачивается, — и сделайте что-нибудь. Он раздевается быстро и самостоятельно, правда, всё равно отвернувшись — не выдерживает пытливого взгляда, — а после ложится на постель. Шу становится коленями между его ног и разглядывает его тело, словно выбирая, с чего начать. Хайсе не закрывает глаза, лишь вжимается в матрас и беззвучно двигает губами, будто бы успокаивая себя. Он нервно перебирает пальцами простыню, пугливо вздрагивая от каждого прикосновения. Шу проводит ладонями от выступающих костяшек на бёдрах до груди. Он дотрагивается губами до живота, утыкаясь носом в едва видные волоски, и втягивает аромат. Пахнет бумагой, чем-то непривычно домашним, чужими людьми и чужой жизнью. Пробивается слабый запах Канеки. Он сладкий и будоражит в голове воспоминания, и выплывает образ, который он никогда и не забывал. Шу смотрит на лежащего перед ним Хайсе, который невинно улыбается и чьи щёки горят от смущения. Выглядит слишком мило и так непохоже. — Damn! — со злостью шепчет он. Хайсе привычно закрывает ладонью левый глаз, который начинает пылать, но Шу резко отдергивает руку, сжимая её до боли. Второй рукой дотрагивается до его лица, проводит пальцами по лбу, убирая волосы в разные стороны. Потом гладит по носу, очерчивает тонкие губы. Хайсе опять слабо улыбается в ответ, обхватывает пальцы, словно уже зная, что нужно делать, и отводит взгляд в сторону. Он тщательно облизывает каждую фалангу и делает глубокие шумные вдохи через нос. Шу наблюдает, проталкивает пальцы глубже, и Хайсе недовольно мычит, но лишь сжимает простыню в руке и не дёргается. Он ведёт себя послушно, даже чрезмерно. Шу вытаскивает пальцы, проводит ими между ягодиц, резко проталкивает внутрь сразу два. Хайсе морщится, упираясь ступнями в кровать, поднимает бёдра и кусает себе губы, чтобы не кричать. Шу разводит пальцы в стороны, слышит болезненный стон Хайсе, который пробует неловко отстраниться, но Шу держит его за талию, устраняя попытку сбежать на корню. Наклонившись к его лицу, Шу мимолётно дотрагивается до губ, пробуя на вкус, но Хайсе моментально проталкивает язык внутрь. Шу недовольно фыркает — целоваться с ним не хотелось вовсе. Он приподнимает его за бёдра, нетерпеливо входит в тело, чувствуя, как тугие мышцы плотно, почти до боли сжимают его член, и, не сдержавшись, стонет. Хайсе открывает рот в беззвучном крике, его тело съёживается от боли. В его глазах скапливаются слёзы, которые медленно стекают по щекам, но он не обращает внимания и смотрит в потолок. Шу видит в них только затхлую простоту, будто бы там нет ни единой мысли. Абсолютно ничего. Его тело до извращения податливое, такое же, как и сам Хайсе. Закрыв глаза, Шу вслепую гладит его грудь и шею, двигается медленно, словно изучая его тело и пытаясь представить на его месте того, кто тут должен был быть. Он чувствует, как Хайсе вздрагивает от каждого прикосновения и жарко подаётся навстречу, полностью забывшись и наслаждаясь происходящим. Он обнимает его за шею, запускает руку в волосы, жёстко сжимая их и не давая Шу отстраниться. Шу понимает, что всё очень, очень плохо — закрытые глаза не помогают. Он ощущает чужой запах и голос, который выговаривает его имя через стон, и ему становится омерзительно от происходящего вокруг. Всё кажется искусственным и ненормальным, таким же, как и имя Сасаки Хайсе. Хочется побыстрее всё это закончить, желательно навсегда. Шу прикасается к его члену, Хайсе тут же подаётся бёдрами в такт руке, сжимает простыню сильнее, второй рукой всё ещё держит Шу за волосы, не давая отстраниться. Его глаза прикрыты, на лице застывшее удовольствие, он выгибается, стонет чересчур громко — Шу даже морщится — и кончает себе на живот. Уткнувшись ему в грудь, Шу замирает, пытаясь сдержать желание дать ему в лицо. Хайсе, широко раскинув руки в стороны, не двигается, но открывает глаза. Его тело всё ещё вздрагивает, а он блаженно улыбается. — Конечно, всё же это не то, о чём я вас спрашивал, — немного растерянно говорит он. Шу витает где-то далеко, и голос Хайсе он едва слышит. — Ты хотел узнать о своём прошлом, — спокойно отвечает он, после чего задумчиво добавляет: — Я хотел сделать это с Канеки Кеном. — А со мной? — невинно переспрашивает Хайсе. На минуту повисает тишина — долгожданная для Шу. Он медлит с ответом и вырисовывает на его торсе непонятные узоры, прикасается губами к коже, проводит языком между ребер, словно делая вид, что слишком занят и не может ответить. — Цукияма-сан? — более настойчиво (но недостаточно) говорит Хайсе. Шу морщится: его голос слишком мягкий, быстро надоедает. — Тебя я хотел бы съесть. Хайсе удивлённо хлопает глазами, после чего слегка улыбается, вроде бы, расценив это как шутку: — А что именно вы бы хотели съесть первым? Поднимаясь выше, Шу целует солнечное сплетение и, прислушиваясь к глухим ударам в грудной клетке, царапает ногтями, словно желая добраться до него. — Сердце. Хайсе ласково дотрагивается до его волос, пропускает мягкие пряди сквозь пальцы и тихо смеётся: — Это звучит ужасно. Но в такой ситуации одновременно и романтично. Подняв его лицо за подбородок, Хайсе тянется к его губам, но, посмотрев в глаза, вздрагивает — он, похоже, испугался. Шу широко улыбается. Его глаза не пылают ни красным, ни чёрным. Он смотрит отрешённо, даже с какой-то злобой. Беззвучно двигает губами, но вслух тянет слова медленно и сладко: — Вы слишком оптимистичны, мистер Сасаки Хайсе. будь ты проклят, Сасаки Хайсе — беззвучно добавляет Шу и с радостью замечает, как Хайсе перестаёт глупо улыбаться. Хайсе больше ничего не говорит и не спрашивает тоже. Он торопливо собирает свои вещи, но на пороге оборачивается, открывает рот, чтобы что-то сказать, но всё же молча и быстро уходит. Выглядит, словно убегает, но Шу только рад этому. Он лежит на постели, уткнувшись лицом в подушку, и вслушивается в стихающие шаги. Он жадно втягивает запах, который впитался в ткань ещё много лет назад, и тело ломит от возбуждения. Перед глазами всплывает воспоминание, а может, галлюцинация — Шу не отличает, что есть что. Но ему совершенно не важно. Он видит Канеки Кена — не Хайсе, от переизбытка Хайсе его уже тошнит — такого, каким он был два года назад. Белые волосы, которые обрамляют изящное личико, жуткая улыбка, от которой мороз идёт по коже, и немного усталый взгляд — Шу это всё безумно нравится. Он быстро облизывает пальцы на правой руке, измазывая их в слюне, второй — дотрагивается до члена, проводит по всей длине и берёт в ладонь, крепко сжимая. Уткнувшись носом глубже в ткань, Шу прикусывает её зубами, чтобы ощутить любимый вкус, хотя его почти там и нет, но есть воспоминания о нём в голове — этого достаточно. Он разводит ноги шире, медленно скользит влажными пальцами по краям ануса, не спеша давит на плотно стянутые мышцы, проникая внутрь, не сдержавшись, проталкивает глубже. С губ срывает стон, Шу царапает ногтями наволочку, не в силах больше терпеть, подаётся бёдрами вперёд, елозит телом по постели, глубоко трахая себя пальцами. Перед глазами мелькают яркие пятнышки и всё ещё лицо Канеки. Он слегка улыбается, скорее, скалится — в темноте выглядит пугающе. Шу кажется, что он ощущает его прикосновения на собственном теле и щелчок возле уха. От мнимого страха перехватывает дыхание. Его руки всегда были ледяными, он чувствует их на своей шее, потом пальцы на губах, которые царапают нежную кожу чёрными ногтями — привычка Канеки. Он никогда и не забывал о ней. Происходящее кажется более реальным, чем последние дни. Он чувствует резкий вкус собственной крови у себя во рту. Тело рефлекторно выгибается, горячие капли спермы падают на живот. Шу не спешит открывать глаза, мечтает даже, чтобы это никогда не прекращалось. Постепенно мысли возвращаются на место, в нос ударяет резкий запах Хайсе, напоминающий о жестокой реальности. На улице холодно: ветер пробирается под рубашку, но Шу только рад этому — хочется избавиться поскорее от запаха Хайсе. Он гуляет долго, два или три часа, бесцельно ходит по улицам, но лучше не становится. В особняке Цукияма очень тихо: Мирумо в кабинете, Мацумае в комнате, Канае просто нет — от этого Шу становится ещё хуже. Впервые в собственном доме, где так много людей, и не просто людей — где его семья, ему становится одиноко. Комната встречает неприветливой тьмой: окна затянуты плотной тканью, через которую едва пробивается свет. Сил хватает только на то, чтобы отодвинуть штору в сторону и лечь на постель. Шу вытягивается на холодных шелковых простынях, пытаясь успокоиться, смотрит в окно. Тело всё ещё пахнет Хайсе, его запах словно въелся под кожу, в каждую клеточку — иронично, что-то же самое сейчас с Канеки. Голова кружится от переизбытка тошнотворно сладкого, но чужого запаха. Перед глазами всё плывет: город, дороги, дома и небо видно словно через густую пелену. Протерев глаза, Шу осматривает комнату, выискивая что-то, на что можно отвлечься. Фотографии привычно лежат на столике — это уже сильно бесит. Он искоса смотрит на улыбающееся лицо Сасаки Хайсе, пытаясь найти в нём хоть каплю Канеки Кена, но опять не получается. потому что его там и нет — умные мысли проходят с запозданием и чувством опустошённости. — Damn! Luder! Шу проводит рукой по столу, фотографии летят на пол, а позже, наконец-то, находят своё место в мусорном ведре. Он откидывается обратно на подушку и закрывает лицо ладонями — Шу хочет заснуть, но просыпаться больше не хочет.
